Всего за 59 руб. Купить полную версию
Владик выходил из себя, даже если существа женского пола чем-нибудь выделялись.
Зеленые глаза Ирины спрашивали нас обоих: "Что, скисли, родственнички?" Впрочем, "родственничком" она стала называть только Владика, да и то в разговоре со мной. Держалась она так независимо, что классная руководительница, физичка Мария Кондратьевна, сказала:
– За успеваемость я теперь отвечать не могу.
Она сказала это доверительно и только мужской половине, чтобы предупредить ее об опасности. У Марии Кондратьевны был такой метод: говорить все, что она думает. По ее убеждению, учительская откровенность не могла превзойти сообразительности учеников и открыть им что-либо новое. В данном случае ей не хотелось, чтобы каждый из нас постепенно превращался в беднягу Хозе. Но остановить этот процесс классная руководительница оказалась не в силах.
– Не ученики, а вздыхатели, – констатировала она. Исключение, как мне казалось, составлял только Владик. Чужой успех нервировал моего близнеца. Если бы можно было приобрести черные, смоляные завитки на щеках, он бы принялся копить деньги.
Я неожиданно вспомнил о том, что в детском саду меня называли "добрым молодцом". Распрямился, сходил в парикмахерскую. Ирина первая заговорила со мной:
– Хочешь послушать лекцию о микрочастицах?
– Хочу… А где?
– В университете. Там есть школа начинающих физиков. Можно поступить. Ты согласен?
– Вместе с тобой? Согласен!
– Физика – моя жизнь.
– Скажи об этом Марии Кондратьевне, – посоветовал я. – Порадуй ее!
Нашей классной руководительнице было за шестьдесят, и она говорила, что умрет на уроке. Даже больная, Мария Кондратьевна дотаскивалась до школы: как бы не подумали, что она нетрудоспособна и ей пора отправляться на пенсию!
Мы тоже хотели, чтобы наша классная руководительница преподавала физику до последнего своего дыхания. Но директор школы относился к старым учителям настороженно.
– Хворают, хворают… – ворчал он на педагогических заседаниях, о чем нам тут же становилось известно.
– Когда-нибудь болезни ему отомстят, – сказала Ирина.
Из эстетической гордости класса Ирина постепенно превращалась и в гордость физико-математическую: ее способности к точным наукам поражали учителей.
Но успеваемость мужской половины нашего коллектива начала увядать: любовь вдохновляет на подвиги, требующие отваги и безрассудства, но просветлению рассудка и его напряжению она не способствует.
– Завоюй уж ее окончательно! – посоветовала мне Мария Кондратьевна. – Спасешь класс: все будут знать, что она другому отдана, и перестанут отвлекаться. К тому же ты… – Она подмигнула. – Оставишь позади своего близнеца! Я за вами давно наблюдаю. Подмял он тебя, подмял. Не способностями, конечно, а характером. Я бы, например, давно выдвинула тебя на физическую олимпиаду. Но ведь ты потребуешь, чтобы сначала выдвинули его. Уступать очередь надо лишь старикам. Но я и то не люблю, когда уступают…
Вскоре я узнал, что главным кумиром Ирины является Савва Георгиевич.
– Я бы хотела учиться у него. Это Гигант!
– И бывший Мамонт, – добавил я.
– Откуда ты знаешь об этом прозвище?
– Он живет в нашем подъезде.
– И ты видишь его? Чернобаева?!
– Каждый день.
– Это правда?!
– Честное слово.
– Познакомь меня.
Поскольку Савве Георгиевичу шел пятьдесят шестой год, я согласился.
Я знал, что у члена-корреспондента четыре комнаты. Убирать их приходила какая-то женщина, а мама ею руководила. Возвращаясь из магазина или с рынка, она оставляла одну сумку дома, а с другой поднималась на четвертый этаж.
– Служение таланту никого не может унизить, – объяснял нам с Владиком отец. – Отрывать его от науки на хозяйственные дела – преступление.
Мама знала английский язык и иногда делала для Саввы Георгиевича переводы.
– Он тоже владеет языками, – объяснял отец. – Но ему некогда.
– Мама, хочешь, мы поможем тебе? – спросил я. – Ходить в магазин, убирать его комнаты…
– Это не мужское занятие.
– Нет, не с Владиком, а… с Ириной…
– Савва Георгиевич не позволит. Он крайне стеснителен. Мы – близкие ему люди, поэтому он допускает…
"Хочет, чтобы никто не мешал ей служить таланту", – подумал я.
– Мы с Ириной решили поступать в университет. На мехмат. И он бы мог объяснить…
– А это уж совсем неудобно! – возразила мне мама. – Он может подумать, что заботы нашей семьи о нем… не вполне бескорыстны. Разве я или отец не можем помочь вам? Пожалуйста, любая консультация на дому!
Но Ирина не просила знакомить ее с мамой и папой. Ее кумиром был Чернобаев.
К счастью, приближался наш с Владиком день рождения.
– Пригласи Савву Георгиевича, – попросил я маму.
– "Поздравляем днем рождения…" – сказала она. И взглянула на меня с самой последней надеждой. Я отвел глаза в сторону.
– Хорошо, пригласим его. От вашего с Владиком имени!
А я пригласил Ирину. Сперва она сомневалась:
– Лучше бы вы со своим родственничком родились как-нибудь… порознь. – Ты согласен?
– Это уже трудно исправить.
– К сожалению.
– У нас будет Савва Георгиевич.
– Чернобаев? Почти нереально!
– Ты придешь?
– А родственничка твоего тоже надо поздравлять?
– Поздравь маму с отцом – и все.
– Я приду… Будет Чернобаев? Ради одного этого вам стоило родиться! Кстати… – Она приглушила голос, – Почти все старшеклассницы объединились против меня.
– Я не заметил…
– Ты знаешь, что в данном случае содействовало сплочению коллектива?
– Что?
– Они влюблены в тебя, Саня.
Мне было очень приятно, что она так думает.
– Ты ошибаешься, – пролепетал я.
– Все влюблены!
"И ты?" – хотел я спросить. Но она сама подчеркнула:
– Без исключения!
– Не говори Владику.
Это было единственное, о чем я попросил ее.
– А все-таки его зависть поставила тебя на колени! Слушай-ка… Поменяйся с ним умом, внешностью. И я брошусь ему на шею!
Она пошла по школьному коридору походкой человека, который знает, что на него все смотрят, но не обращает на это никакого внимания. Потом замедлила шаг и вернулась:
– Скажи, Савва Георгиевич любит собак?
– Я у него не спрашивал. Но, по-моему, их любят все.
Ирина пришла с собакой. Я предупредил, что у пуделя длинноватое имя и что лучше ею называть сокращенно: ЛДЧ.
Вначале мама и отец путались, называли его: ЛЧД, ДЛЧ. Но понемногу они приноровились: прежде чем позвать собаку, притормаживали, мысленно произносили: "Лучший друг человека", – и тогда буквы выстраивались в нужном порядке.
– ЛДЧ, какая у тебя умная морда! – не претендуя на оригинальность, восклицали они.
Ирина была с пуделем строга, как с мальчишками нашего класса.
– Не мельтеши! Ляг в углу. И молчи: сегодня не твой день рождения!
– Привык быть в центре внимания, – пояснил я родителям.
Это сближало его с хозяйкой.
– Не думала, что ты такая красавица! – сказала мама. И с тревогой оглядела своих новорожденных.
Я воспринял се заявление, как воспринимают всем известную истину, до кого-то дошедшую с опозданием. Владик слегка подергал носом.
Отец никаких красавиц, кроме мамы, на свете не признавал.
Все было готово, но мы ждали Савву Георгиевича.
– Не хочется "разрушать" стол, – объяснила мама. – Потерпим немного…
Он задержался в университете. Но вот-вот появится.
При слове "университет" Ирина сузила глаза, и даже Лучший друг человека напрягся.
Из коридора в комнату потянулся долгий, беспрерывный звонок; Савва Георгиевич, нажав на кнопку, как обычно, о чем-то задумался. Мама, опередив всех, открыла дверь.
Савва Георгиевич никогда не включатся с ходу з чужой разговор, а настороженно внимал ему, как если бы в комнате звучал непонятный язык. Он долго постигал суть самой примитивной беседы, потому что мысли его были далеко. "Человек одной страсти! – говорила мама. – Он не просто живет физикой, – он с нею не расстается!"
– Мы, как и вы, родились весной, – снайперски точно подметил я.
– Уж лучше бы не вспоминал, – через стол, одними губами шепнула мама.
И стала наполнять тарелку Саввы Георгиевича.
Я встал и провозгласил тост за маму и отца, которые "подарили нам жизнь". Взрослые выпили шампанского, а мы, уже девятиклассники, воду с дошкольным названием "Буратино".
Владик задергал не носом, а всем телом: я впервые опередил его. Этого не случилось бы. если б между нами не сидела Ирина. Мой близнец хотел сказать что-нибудь более умное, чем сказал я. Он этого так сильно хотел, что ничего придуматься не могло.
Савва Георгиевич погрузил пятерню в густую мятежную шевелюру и, продолжая думать о чем-то своем, рассеянно провозгласил тост за наше с Владиком будущее. Помолчав, он высказал мысль, которая волновала его, ибо я уже был с нею знаком:
– Если б можно было предвидеть, какое у него, у этого грядущего, будет лицо… Никто и никогда не сумеет заложить программу в самую своенравную машину, именуемую личной человеческой жизнью.
Владик все медлил.
Мне очень хотелось, чтобы тост его поскорее родился. Ирина почувствовала это и шепнула мне:
– Ты – раб его зависти.
– Почему?
Вместо ответа она поднялась.
Вилки и ложки за столом онемели: так же, как немели наши перья, тетрадные страницы, если Ирина выходила к доске.