Охранник поспешно сунул наручники в карман и доложил о драке.
- Вот этот, - он указал на Афанасьева, - ударил Гарриса.
- Это я видел, - неторопливо ответил Мортон… - Должен сознаться - удар чертовски хорош. Почти нокаут. Не правда ли, Гаррис?
Гаррис поднялся. Пошатываясь и придерживая рукой скулу, он прохрипел:
- Правда, сэр. Но то был нечестный удар и если вы позволите…
- Второй раунд? - Мортон рассмеялся. - Продолжить этот матч было бы недурно, но… - Капитан вспомнил о долге службы и сказал сурово: - С ума вы сошли, Гаррис! Катитесь в лазарет, покажите доктору ваши печенки… Гм… да… А этого… - он взглянул на Афанасьева. - Как фамилия?
- Парчевский, - нехотя ответил Афанасьев. - Надсмотрщик бил заключенного и я…
- Я все видел! - перебил Мортон, тщетно пытаясь погасить улыбку. - Вы боксер?
- Нет, сэр, любитель.
- Для любителя - блестящий удар… Гм… да… За что вы отбываете наказание, Парчевский?
Вопрос был неожиданным. В лагере никто не спрашивал об этом. Афанасьев посмотрел прямо в глаза офицеру и ответил искренне:
- Ни за что! Я ни в чем не виновен!
Мортон нахмурился. Похоже, что его пытаются обмануть, вызвать жалость. Ну, это не пройдет!
- Зачем вы лжете? - сказал он резким, не допускающим возражений, тоном. - В нашем лагере нет невинных людей! И быть не может. Впрочем, я справлюсь, в деле. А теперь… - Мортон знаком поманил сержанта. - Сними с него повязку, Джо, дай сюда и отведи драчуна в карцер. Десять суток на хлебе… Но не трогать его, запрещаю! - Мортон снова от души рассмеялся. - А то и тебе скулу своротит. Ну, марш!
Десять суток голодный Афанасьев томился в карцере. Он много думал о случившемся. Надо начинать все сначала. Терпеть и унижаться. Удастся ли вновь заслужить "отличие"?
Зачем вмешался? Глупо, что ударил. Но как было удержаться? Он офицер… советский офицер - был и есть. И будет, когда вырвется отсюда. Честь воина не спрячешь в карман, как носовой платок! Но драться… Полно, не дрался он, а лишь сбил с ног негодяя, столько раз беспричинно оскорблявшего его. И этот удар по лицу!..
Афанасьев мысленно перенесся на Родину. Что сказали бы товарищи, что подумал бы майор Петров? Осудили бы, или нет? Офицер ввязался в драку… Если бы ударили Тоню… или мать, что я сделал бы? Но это невероятно. Не буду больше думать. Такой уж я дурной - и баста!..
В бараке Афанасьеву сразу сообщили приятную новость. Гарриса куда-то перевели дня через три после драки.
- Спасибо тебе, Парчевский! - возбужденно благодарили заключенные. - Убрали "собаку". Качать его, ребята!
- Качайте, - согласился Афанасьев. - Только не шибко, потолок здесь низковат.
Качали бережно и любовно, как ребенка.
- Тебе повезло, Николай, - сказал Болеславский, когда поулеглось волнение. - Нарвался бы ты на кого другого, - дрянно кончилось бы. Но Мортон помешан на боксе! И Гарриса он не жаловал. Говорят, Мортон и выгнал "собаку".
"Пожалуй, повезло, - решил Афанасьев. - Видно и здесь есть порядочные люди…"
Снова потянулись серые дни. Зима пошла на убыль, в воздухе потеплело, снег стаял. В лагере зазеленели чахлые деревца, на невытоптанных местах пробилась трава.
Однажды на краю давно вырытой ямы Афанасьев нашел одинокую фиалку. Он долго рассматривал цветок и ловил себя на сентиментальной мысли: казалось, фиалка напоминает глаза Тони. В памяти всплыло стихотворение Гейне "Рыцарь Олаф". "Как там сказано? Ах, да… "Я славлю фиалки, они - как глаза жены моей - голубые…"" Где Тоня, что она делает сейчас? Забыла? Конечно, нет… Я вернусь, я вернусь и тогда… "Глаза-фиалки моей жены, за вас моя жизнь пропала; и…"
- Замечтался, скотина! Работать.
Грубый окрик сразу вернул к действительности. Николай бережно спрятал фиалку, взялся за тачку, повез. Много раз в тот день вынимал он украдкой цветок, смотрел на него и улыбался.
Отмечая горькую годовщину неволи, Афанасьев вспомнил, что при нем ни один заключенный не покинул лагеря. За год вывезли за ворота несколько гробов - и только. Из живых не ушел никто. "А я выйду, - упрямо думал он, - выйду! Пусть умру, но там, на воле!"
К концу лета Николай и Болеславский получили "повязки отличия". Но из лагеря их все еще не выпускали.
* * *
В пасмурное октябрьское утро к группе заключенных, в которой работали Афанасьев и Болеславский, не спеша подошел толстый сержант О’Бриен. Заложив руки в карманы, он наблюдал, как дрожащие от холода люди ковыряют мокрую землю.
- Эй, Парчевский!
- Я! - ответил Афанасьев. Он распрямил ноющую поясницу, оперся на лопату.
- Завтра ты и вот этот… - сержант ткнул волосатым пальцем в сторону Болеславского, - утром ко мне. Поняли?
- Поняли, сержант.
Афанасьев с трудом скрыл радость. О’Бриен был начальником одной из партий, строивших дороги.
- То-то… Но у меня работать надо так, чтобы лошади не угнались. Спуску не дам!
Сержант сплюнул жвачку, повернулся, показав квадратную спину, и отошел.
Участок дороги, куда попали Афанасьев и Болеславский, считался самым трудным местом. Приходилось разрабатывать целину - бугристую землю, покрытую кустами и пнями от сваленных деревьев.
По пути к строительной площадке Афанасьев осматривал местность. Справа от шоссе, уходя вдаль, тянулся густой лиственный лес, слева, за узкой возвышенной полосой, расстилалось кочковатое болото, покрытое осокой и низкорослым кустарником.
Свисток известил о трехминутном перерыве. Все побросали работу, уселись куда попало, не сделав лишнего шага. Афанасьев опустился на корявый пень. Болеславский примостился на соседнем камне.
- Однако и глушь… Не знал я, что в Германии есть такие заброшенные места.
Болеславский грязным рукавом стирал пот с лица. Он сплюнул и ответил злобно:
- Для тюрьмы нашли! Нет! К дьяволу такую работу! В лагере было легче!
- Тяжеленько. Но тут… - Афанасьев огляделся, наклонился и шепнул на ухо: - Ян! Отсюда можно бежать!
Болеславский дернулся, словно от укуса.
- Тише!.. Что ты! Будто отсюда убежишь? Кругом непролазное болото, дорога единственная… - Он кивнул в сторону шоссе. - А охрана… собаки! Брось!
- Знаю. Тем не менее, я попытаюсь…
Снова залился свисток. Оба поспешно вскочили, взялись за лопаты.
Весь долгий день Афанасьев думал одну и ту же думу. Стараясь не привлечь внимания охраны, он исподволь приглядывался к местности. Замечал и запоминал повадки своих сторожей, проверял их бдительность. Он нарочно сошел с дороги и почти добрел до леса; лишь тогда его вернули назад грубым окриком.
Присматриваясь к людям, Афанасьев увидел среди арестантов обоих друзей Болеславского, Казимир и Зброжек здесь, это удача! После случая с Гаррисом, они наверно помогут… Бежать можно только в лес. Напротив непроходимое болото. Там верная гибель.
Возвращаясь в лагерь и шагая в нестройных рядах колонны, Афанасьев мысленно видел, как все произойдет. План побега уже наметился. Завтра! Ждать осталось только 24 часа.