- По многим причинам. Это у нас не принято. И мы далеко не друзья, не обижайтесь. И еще… Знаете что? Подарите мне лучше вашу авторучку. А я вам… Но у меня ничего нет…
Картрайт обиделся и ушел не попрощавшись.
Афанасьев крепко задумался. Так много впечатлений за один день. Что-то тут не совсем ладно. Что - сразу не поймешь. Опять фальшь… Но зачем, зачем ему фальшивить? Что за корысть? А это намерение подарить автомобиль? Ужели и вправду по дружбе; или здесь некая тайная цель. "Какая! На что я ему нужен! Так упорно напрашивается в друзья…" Десятки подобных вопросов приходили на ум и оставались безответными. Из своих размышлений Афанасьев сделал бесспорный вывод: надо быть начеку. Но главное - скорее, скорее домой, к своим!
Картрайт дулся недолго. В тот же день они ужинали вместе.
- Сегодня я виделся с майором, - сказал Картрайт, со вкусом закуривая сигару и разливая по рюмкам коньяк. - Майор обещал быстро закончить ваше дело. То есть быстро отправить вас в Россию. Сплендид! Не правда ли?
- Этого слова я не знаю.
- Ах, да, верно. Сплендид - это по-русски… замечательно, что ли. - Картрайт поднял рюмку и посмотрел на свет. - Французский. Благородная жидкость. Выпьем! За ваше возвращение! За дружбу русского и американца!
- Выпьем! - согласился Афанасьев.
Они чокнулись и выпили.
- Ну как? Оценили? - спросил Картрайт.
- Что? - не понял Афанасьев.
- Да коньяк же! Высшей марки… нектар. - Картрайт почмокал губами и отставил рюмку. - Эту бутылку и сигару я получил от майора. Тот за сигары и коньяк отца с матерью отдаст. Вообще он чудак: и дома, и на службе. Представьте, что он надумал относительно вас. По-моему, глупость, но передать я вам обязан. Только не сердиться, уговор!
- Ладно. Зачем сердиться на чудака?
- Золотые слова! Ваше здоровье!
Сквозь сигарный дым улыбка американца показалась Афанасьеву ехидной. Возможно, померещилось.
- Так вот, - медленно продолжал Картрайт. - Джекобс просил предложить вам… Остаться у нас месяца на два. При штабе в качестве консультанта по русскому оружию. Разумеется, официально, с согласия вашего командования. Так сказать, обмен специалистами. Но мне кажется вы не согласитесь.
- На этот раз угадали, - сухо сказал Афанасьев. - Конечно, нет!
- Чудесно! - Картрайт как будто обрадовался. - Но я должен высказать все. Понимаете - служба… Майор предлагает следующие условия: тысяча долларов в месяц, прекрасный особняк, автомобиль, полная свобода. И очень мало работы. Выигрышные условия, не так ли? Все равно нет? Или подумаете?
- Нет! - твердо сказал Афанасьев. - Вы сами назвали это глупостью. А майору я удивляюсь. Независимо от моей воли командование меня не отпустит. Я фронтовик, а не штабной.
- Это мы бы уладили! - быстро возразил Картрайт. - Важно ваше согласие.
Афанасьев покачал головой, поправил сползшую на лоб прядь.
- Не будем повторяться! Лучше скажите: когда я вернусь в свою часть?
- Когда? Гм… гм… Думаю через неделю.
- Слишком долго! Война поди кончится.
Картрайт стукнул по столу костяшками пальцев и потянулся к бутылке с темно-золотистым напитком.
- И слава богу! Живы останетесь, а я не потеряю друга… Но довольно о делах. Вот чудесное лекарство от всех невзгод. Приложимся к нему и пофилософствуем. Скажите… В чем, по вашему, заключается смысл жизни?
"Эк куда метнул, - встревожился Афанасьев. - С чего бы это. Ладно! Ты у меня сейчас выскажешься, а я на ус намотаю".
- Не знаю. Вопрос сложный.
- Ага, не знаете! Тем лучше… Послушайте меня… - Картрайт пыхнул сигарой и разогнал душистый дым. - Смысл жизни? Да нет никакого смысла, если угодно. Есть самая жизнь, единожды нам данная. И эту драгоценную жизнь надо прожить со смыслом. А смысл в том, чтобы удовлетворять свои желания и прихоти. В том, чтобы наслаждаться. Но для этого необходимы деньги! Вот и вся философия - философия богатства. Нужны деньги, понимаете? Имея доллары вы получите в жизни все: почет, славу, любовь и дружбу, роскошь и красоту! С деньгами вы испытаете все ощущения, вкусите все краски, все запахи, все наслаждения мира! С деньгами ваш путь будет усыпан цветами, без денег жизнь - мрак! В этом единственный смысл жизни! Имея деньги вы сможете играть людьми и жизнью, как мячом. И притом всегда выигрывать! Всегда, понимаете, всегда выигрывать! Даже при проигрыше. Счастье ваше - рискуйте и выигрывайте!
Картрайт вскочил, опрокинув пустую рюмку. Последние слова он выкрикнул с восторгом, как человек, одержимый страстью.
"Он игрок и стяжатель. Вот его истинное лицо, - брезгливо подумал Афанасьев. - А глаза у него, как у влюбленного. Долларопоклонник! Нет подальше от этаких друзей".
- Деньги - ерунда! - холодно сказал Афанасьев. - Важна чистая совесть.
Картрайт поспешно наполнил рюмки. Стекло звякнуло о стекло.
- Совесть? Что такое совесть? Кто придумал это ненужное понятие… Есть ли совесть у летчика, бомбящего мирный город? Но ведь бомбим: и вы, и мы. Или у генерала, убившего тысячи людей? Нет бросьте! Вы как хотите, а я свою ненужную совесть продам за ломаный грош!
- А я нет. В том и разница.
- Хорошо… - американец успокоился, но глаза его оставались шалыми. - Выпьем за совесть! За вашу чванливую совесть, которая мешает жить. И за то, чтобы миновала вас беда! - Картрайт, протянул рюмку, рука его чуть-чуть дрожала.
- Какая беда? Почему беда? - заинтересовался Афанасьев.
- Всякая, - уклончиво ответил Картрайт. - Выпьем! И не будем вспоминать этот смешной разговор.
И действительно, оба сделали вид, что забыли. Но Николай насторожился, и настороженность его росла с каждым днем.
А дни плелись медленно и нудно. Афанасьев все больше и больше тяготился своим непонятным положением: не то гостя, не то пленника.
Людей он почти не видел. Изредка встречался с офицерами в одинаковой, такой же, как у Картрайта, форме. Эти офицеры чем-то отличались от виденных прежде. Они были очень вежливые, очень лощеные, но какие-то скользкие. В их словах чудилась фальшь, в отношении - вежливая неприязнь. День ото дня они казались Афанасьеву все более и более чужими, словно жители иной планеты. "У нас нет ничего общего, ну ничего. Как я не видел этого раньше, - укорял себя Афанасьев. - Мне тяжело с ними и чем дальше, тем тяжелее…"
Неопределенность будущего, странные, теперь участившиеся намеки Картрайта, искусственная изоляция от армейцев-фронтовиков - все это угнетающе действовало на Афанасьева, создавало тревожное настроение. Симпатия к союзникам постепенно гасла.
Шофер Картрайта - добродушный, вечно улыбающийся негр, полюбился Афанасьеву с первого дня. Они здоровались за руку, что сильно смущало Джима, не привыкшего к такому обращению со стороны "белого".
Джим всегда подавал машину точно к назначенному часу. Но однажды, - то было ласковым весенним утром, в моторе что-то испортилось и шофер опоздал на 15 минут. Картрайт, злой и невыспавшийся после попойки, ни о чем не спрашивая, ударил негра по лицу. Джим не оправдывался: его глаза стали грустными, как у тяжело больного.
Афанасьев рванулся вперед. Хотелось схватить тщедушного лейтенанта за шиворот и потрясти до хруста в костях. Но гнев сразу остыл, рука опустилась. "Не имею права, я гость… У них такие нравы, такая дисциплина…"
Вскоре после случая с Джимом Картрайт приехал к обеду с незнакомым капитаном. Американцы много пили и оживленно болтали между собой, по-видимому, что-то обсуждая. Афанасьев догадывался, что речь идет о нем.
После третьего блюда капитан встал, поднял бокал и, глядя в лицо Афанасьеву, напыщенно произнес несколько английских фраз. Картрайт вскочил, с шумом отодвинув стул, угодливо усмехнулся и перевел:
- Мы пьем за союзников, под руководством Соединенных Штатов, пришедших к победе над Германией! Мы пьем за нашу демократию, за наше господство во всем мире!
Афанасьев быстро опустил бокал, вино расплескалось на скатерть. Американцы переглянулись, капитан неодобрительно фыркнул. Афанасьев не спеша долил бокал и встал.
- Я пью, - спокойно сказал он, - за великий Советский Союз, один на один боровшийся против фашизма и победивший его!.. Но я готов выпить и за союзников, у которых я гость… и гость, как видно, дорогой, ибо со мной не хотят расстаться… - В последних словах прозвучала ирония.
Афанасьев залпом выпил вино и сел. Картрайт снова усмехнулся, на этот раз зло, и дословно перевел тост. Капитан поджал губы, отчего его каменный подбородок выдвинулся еще больше, и нехотя отхлебнул глоток.
Картрайт пододвинулся к Афанасьеву и сказал вполголоса:
- Я неудачно передал слова капитана. Извините. Он вовсе не хотел вас обидеть.
- Так я и понял, - миролюбиво ответил Николай, стараясь загладить неловкость, но не удержался и добавил: - Если бы вы были гостем у нас, все же и тогда пришлось бы сделать поправку. Но у нас гостей насильно не держат!
- Помилуйте! - воскликнул Картрайт. - Разве мы вас держим? - Он глотнул вина и закончил вкрадчиво: - Мы рады пользоваться вашим обществом, но вам, как видно, скучно у нас.
Конец обеда прошел натянуто, несмотря на попытки американцев оживить беседу.
В тот же вечер Афанасьев решил заняться изучением английского языка и попросил Картрайта достать самоучитель. В первый момент Картрайт удивился, затем быстро дал согласие и даже пообещал помочь учиться. И, действительно, утром Афанасьев получил книгу.
Заканчивались бои за Берлин, об этом настойчиво твердили сводки по радио. Афанасьев сердился, но никак не мог решить загадку. Почему не хотят переправить его в расположение советских войск? Там идет борьба, он там нужен. А его принуждают, пусть вежливо и любезно, оставаться бездеятельным.