- Не пойму, - честно сознался Вэдж. - Уж будто все люди думают одинаково… Ну ладно, пусть так. По-моему, русские - славные парни и здорово отдули фашистов. Но и мы воевали неплохо. Цель была одна. Все мы, средние американцы, считали, что нужно уничтожить Гитлера и фашизм. Мы его уничтожили. Потом мы победили японцев. Казалось бы, наступит прочный мир. Но тут что-то изменилось. Резко изменилось, после смерти старика Рузвельта - мир его праху! Я плохо разбираюсь в политике, на что мне она! Спорт и девушки - куда интересней! Но этот выскочка Трумэн, эти разговоры о новой войне! Что за бред? Нам стали говорить почти открыто, что коммунизм страшнее фашизма. Что наши бывшие союзники русские - потенциальные враги. Как это понять? Где правда?
"Запутался парень, - подумал Афанасьев. - Совсем его сбили с толку… Придется заняться начальной политграмотой".
Остаток ночи заключенные провели без сна. Их разговор прерывался только шагами часового, подходившего к двери. Тогда оба поворачивались к стене и делали вид, что уснули.
Впервые Афанасьеву приходилось доказывать то, что самому ему казалось простым и понятным.
* * *
Дни заметно удлинялись. Солнце появлялось чаще, дольше освещало выцветшую стену с зеленоватыми пятнами плесени в углах. В крошечную форточку вливался теплый повлажневший воздух, пахнувший пробуждающейся землей. Весна чувствовалась даже в этом каменном мешке.
Сидя на корточках, Афанасьев отметил на стене очередную дату.
- Десятое апреля. Пять месяцев, как взаперти… Почти два года в лагере. Для всех я умер, да, для всех… А я живой. Живой и хочу жить!
Вэдж, кормивший крошками голубя, оторвался от форточки.
- И я больше года… Живой, ха! Неужели ты еще надеешься. А мне кажется, что о нас забыли и нам здесь век вековать.
Афанасьев помедлил с ответом. Он не знал, что сказать.
- Без надежды нельзя жить… И забыть нас не забыли - вот увидишь! Этот лагерь не вечен. Будет мир с Германией и тогда…
- Мир! - перебил Вэдж. - Я тебе говорил, что мир невыгоден Западу. Насколько я в этом смыслю, не к миру готовятся, а к войне. Я много передумал, многое переворошил в памяти. И думается мне: не будет никакого мира и нам здесь гроб!
Афанасьев встал и заходил по камере. Не раз они говорили об этом, но впервые Вэдж высказался так убежденно. Черт подери, неужели он прав! Он дольше пробыл "на воле", но он видел жизнь только с "той" стороны. Нет, быть не может, он ошибается.
- Чепуха! - Афанасьев даже ногой топнул для большей убедительности. - Ты просто мрачно настроен сегодня. Какая война! Народы мира ее не допустят. А Советский Союз - и подавно. И мы выберемся отсюда, как пить дать!
Вэдж с сердцем захлопнул форточку. Звякнуло стекло, посыпалась пыль. Испуганный голубь стремительно взмыл кверху, сверкнув на солнце нарядным оперением.
- Народы! Будто в Штатах считаются с народом! Прежде и я, дурак, верил. Народ… демократия… свобода. Видно все это вздор. Вспомни мою историю!
- Твоя история - частный случай.
- Пусть частный. Однако что-то неладно у нас за последнее время. Мне больно порочить Америку, я люблю ее. Но от фактов не скроешься, ты сам говорил. Пока был жив Рузвельт - все было иначе. Но старик умер, так не вовремя. А на его место сел этот Гарри Трумэн… У нас никто не хочет войны, никто! А между тем… Бог ты мой, ведь у этих людей атомная бомба!
Атомная бомба! Афанасьев слышал о ней только от Вэджа, но и этого было достаточно. Страшная штука, если судить по Хиросиме. Но они не решатся ее применить (кто они - Афанасьев толком не знал). Нет, не посмеют! Слишком напуганы успехами Советского Союза в прошлой войне.
Афанасьев ответил уверенно.
- Без людей войны не затеешь. Советский Союз не пуглив… А атомная бомба… Ручаюсь она будет и у нас!
Вэдж поглядел на Афанасьева, помолчал: - "До чего же уверен!" - Качнул головой и сказал, не скрывая сомнения:
- Когда такая бомба будет у вас - бог знает. Но лучше, если ее вовсе не будет… Ты говоришь, что Советский Союз не хочет войны. Ты в это веришь? Ну, положи руку на сердце и скажи - веришь?
- Верю! Как самому себе. Если нас не тронут, мы воевать не станем. Зачем?
- Как зачем? А ваше стремление к мировому господству?
Афанасьев махнул рукой и рассмеялся.
- Ты опять за старое, Майкл! Ей богу хватит! Тысячу раз говорил тебе, что это глупейшая ложь!
- Ложь? Черт его знает где ложь, а где правда. Теперь, пожалуй, поверю. Но я тебе рассказывал, что говорят нам в Штатах. Выходит, все у нас - и книги, и газеты, и радио - все лживо? А мы привыкли верить. Ведь мы, простые люди, плохо разбираемся в политике. - Вэдж невесело усмехнулся. - Я вот разобрался на свою беду. В результате попал сюда. Так-то… Конечно, всех не засадишь в лагеря, но мне от этого не легче!
Он грузно опустился на койку, по-старчески ссутулил спину.
Афанасьев присел рядом.
- Не отчаивайся, Майкл! Мы вырвемся отсюда, ручаюсь тебе! Мы еще сможем бороться.
Вэдж шумно вздохнул. "Утешает. Разве отсюда уйдешь?" - и спросил равнодушно:
- Ты все-таки думаешь бежать? Как?
Это "как" возникло не сегодня. Не впервые спрашивал Вэдж. Да и сам Афанасьев сотни раз задавал себе этот вопрос, но безрезультатно. Задача оставалась нерешенной. Но ведь должен же быть какой-нибудь путь к побегу. Случай… перемена обстановки… мало ли что еще. Нельзя отказываться от мысли вернуть свободу. Отказаться - значит признать свое поражение.
Афанасьев ответил честно:
- Пока не знаю. Непрерывно ломаю голову - и все зря. Будем думать еще, будем ждать… Стоп! Идет наш страж. Давай ругаться.
В коридоре послышались тяжелые шаги. Подкованные солдатские сапоги гремели по камню.
Афанасьев поспешно пересел на свою койку. Звуки замерли, часовой остановился у двери.
- Все американцы скоты! - громко сказал Афанасьев.
Вэдж принял угрожающую позу.
- Поговори! Башку разобью!
Лицо часового прильнуло к решетке окошка.
- Тише, парни! Чего вы не поделили?
Арестанты не ответили. Часовой оглядел камеру, повернулся, медленно побрел прочь…
Дня через три однообразие заключения нарушилось. Утром, сразу после завтрака, за Вэджем пришли солдаты и увели его в контору. В первый раз за пять месяцев Афанасьев остался один.
Время тянулось отвратительно медленно. По солнцу Афанасьев определил, что прошло не менее двух часов.
"Что случилось? Неужели Майкла переведут отсюда?.. Я останусь один. Один!.." - От этой мысли стало страшно.
Он подбежал к двери и прислушался. Из коридора доносились голоса и шум шагов. Люди остановились у двери.
- Здесь! Прошу вас, сэр! - услышал Афанасьев, и узнал голос О’Бриена.
Афанасьев на цыпочках отступил и сел на койку. Дверь растворилась, в комнату вошел Картрайт.
Афанасьев с усилием поборол инстинктивное желание вскочить, броситься к офицеру, схватить его за горло. Не вставая, он повернулся спиной к вошедшему.
- Здравствуйте, лейтенант! - сказал Картрайт по-русски.
- Здравствуйте, лейтенант, - ответил Афанасьев по-английски. Он не изменил позы, не взглянул на вошедшего.
Картрайт улыбнулся, снял фуражку.
- А… а! Научились по-английски. Разрешите сесть?
Офицер сел на койку Бэджа, махнул рукой О’Бриену, стоявшему в дверях. Сержант исчез в коридоре.
Несколько минут Картрайт молча с любопытством рассматривал Афанасьева.
- Д… да… - пробормотал он сквозь зубы. - Вы изменились, но узнать вас можно… Кстати, я не лейтенант, а капитан.
- С повышением, - насмешливо произнес Афанасьев. - Ну и подлец же вы, Картрайт!
- Я? - удивился капитан. - Разве я действовал по своей воле? Я хотел вам добра, но полковник…
- Виноват. Вы лакей подлецов!
Картрайт нетерпеливо двинул ногой, хотел ответить резкостью, но сдержался.
- Не ругайтесь! - попросил он. - Знаете ли вы, что я принес вам свободу?
- Что? - не понял Афанасьев.
- Свободу, - не смущаясь повторил американец. - Вы сможете выйти отсюда, вернуться к нормальной жизни.
Афанасьев опешил. "Шутка? Или обстоятельства изменились?"
- Вы серьезно? Я могу вернуться на Родину?
- Жить можно не только в России, - уклончиво ответил Картрайт. - Перед вами откроется вся Европа… И Париж, и Монте-Карло. Все будет для вас… Если вы захотите…
Он сделал паузу. Афанасьев молчал.
"Вот как. Опять какая-то очередная гнусность… Однако надо узнать… дослушать его до конца…"