Точно опытный пианист, использующий всю клавиатуру, Алексей Никанорович вел мой урок, и я не помню, сколько стояла под дверью, пока отрезвляющий звонок не заставил меня отпрянуть, отойти к окну.
Очень долго тянулась минута. Наконец из класса боком начала вытесняться гигантская фигура инспектора с журналом и моими планами в одной руке, с портфелем - в другой. Кажется, я видела инспектора затылком, а может быть полуобернувшись. Не помню.
Алексей Никанорович пошел было грузно по коридору, но, заметив меня, вернулся.
Я так и сжалась.
- Послушайте, - сказал он, надвигаясь. - Э-э… Как вас зовут, простите, опять забыл…
- Таня… - сказала я. - Татьяна Сергеевна.
- Ну вот, я…
Но к нам уже спешил директор, издалека улыбаясь, опять весь сияющий и счастливый. Лицо Семена Ильича было такое, точно он только что вышел из парной бани, красное, с фиолетовым оттенком. Как-то странно глядя одним глазом на инспектора, другим - на меня и еще улыбаясь в придачу, он спросил:
- Ну-с? Как? Каково? Как урок?
- Урок? - переспросил Алексей Никанорович. - Урок прекрасный. Великолепный урок. Татьяна Сергеевна - это учитель с большим будущим. Да-да. Это я вам говорю…
Я не знала, смеется он, шутит ли… Но когда робко взглянула вверх, поняла, что инспектор не шутит и не смеется. Он был прост и величав. И лицо его, широкое, толстое, пожилое, совсем не показалось мне ни людоедским, ни безобразным - просто лицо умного большого человека, видавшего все на своем веку.
- Ах, да… Возьмите-ка планы, - сказал он, легонько касаясь моего плеча. - Хорошие планы… И - дерзайте. Все у вас будет хорошо.
Эту фразу, наверное, поняли только мы двое. Потому что директор лишь сиял, получив одобрение начальства.
В тот же день Алексей Никанорович уехал. И никто-никто не знал об этом первом моем уроке. Лишь теперь, через двадцать лет, я решилась рассказать о нем. Это был в самом деле замечательный урок.
Воробушек
Миша Сафиулин был самый незаметный в классе, а может быть, и во всей школе. Бывают такие мальчики: учатся всегда худо, с двойки на тройку или, как говорит наш завуч Веселый (это фамилия), "между плохо и очень плохо", но не хулиганят, воды не замутят, нигде их не слышно. Когда в нашем районе построили большую новую школу, часть учеников перевели туда. Конечно, в такую школу директор с завучем постарались отдать не самых лучших учеников. Завуч Веселый включил в список и Мишу Сафиулина. "Пусть идет, - сказал Веселый, - по-моему, это крепкий двоечник".
Я не стала возражать, ведь двойка - это снижение успеваемости. Каждый двоечник, особенно "крепкий", снижает успеваемость на два с половиной процента, и завуч Веселый будет отчитывать меня в конце четверти за эти самые проценты. В конце четверти интересно бывает зайти к нам в учительскую - только и слышишь:
- Тамара Васильевна! Ну как вам не стыдно, опять четыре двойки!
- Алексей Дмитриевич, сколько вы мне двоек дали?
- Нет, это невозможно. По всем предметам Борисов успевает, а по географии? Неужели уж по географии нельзя ему тройку?
- Нина Петровна, Татьяна Сергеевна! В таком виде ведомость не приму. Что это? Одни двойки… Вызывайте, исправляйте, работайте. Виданное дело! Восемьдесят девять процентов. Да вы что? Креста на вас нет! - Это, конечно, Веселый.
В конце концов наша школа всегда дает ровную успеваемость - девяносто четыре и пять десятых процента. Завуч умеет вести бухгалтерию. А нынче и совсем хорошо: крепких двоечников сдали в школу-новостройку, и Веселый сияет. Все хорошо.
Примерно около месяца Миши Сафиулина не было. Никто этого, кажется, не замечал, не замечала и я, тем более что четвертый "А" был для меня новым классом, только что начавшим заниматься по новой программе. С такими малышами я еще никогда не работала. После усатых, говоривших басом выпускников и модных девушек, так и норовивших проскочить на уроки в высоких сапогах, в "мини", или в "макси" вместо школьной формы, четвероклассники показались сначала чуть ли не одинаковыми ясельными младенцами, которых надо водить за ручку, кормить с ложки и считать парами по головам. Правда, скоро я поняла, что ошибалась. Маленькие существа оказались весьма разнообразными, невероятно бойкими, смышлеными не по возрасту, а лучше сказать - не по росту. В перемены в коридоре они облепляли меня, как пчелы перед роением, а от сплошного "почему-почему-почему" голова шла кругом.
Скоро я научилась не только различать их по именам и фамилиям, но и по характерам, узнала, кто упрям, кто мягок, кто труслив, кого можно осадить только суровым окриком, а кто, наоборот, от окрика только ощетинится, надуется, и такого проймешь только добрым словом, оно пробивает безошибочно, даже до горючих слез.
Как раз в это время познания их и себя и я заметила на последней парте мальчика, смуглого, с карими затаенно-напуганными глазенками, и вспомнила: это же Сафиулин! Оказывается, он даже не сидел, а стоял за партой - был так мал ростом, что издали казался сидящим.
- Ты что? Откуда ты? - спросила я. - Сафиулин?
- …
- Он уж третий день ходит! - сообщили девочки из актива, которые есть во всяком классе.
- Почему не в той школе?
Миша, надув губы, молчал.
- Почему?
- А меня… не взяли…
- Почему?
- …
- Что же ты молчишь?
- Сказали… двоек много…
- А где же ты был целый месяц?
Миша совсем опустил голову, словно бы внимательно разглядывая парту, водил по ней пальцем.
- Где был-то?
- Бегал…
- Учился бы лучше. Сюда пришел…
- А чо, раз меня выгнали, дак…
- Не надо было столько двоек набирать…
- …
- Что же ты не садишься?
- А тут стула нет (в этом классе сидели на стульях).
- Так и будешь стоять?
- Он уж третий день стоит! - сообщили девочки.
- Иди и принеси стул!
- А где его взять?..
- В учительской.
- Ну-у-у… - Миша опять стал рассматривать парту.
- Что "ну"?
- Я боюсь… в учительскую.
- Сейчас вот я тебе принесу стул, - ответила я сердито.
А он принял всерьез и сказал:
- Не надо… Не носите…
- Что ж, ты все уроки стоять будешь? Иди за стулом!
Миша пошел. Вернулся он к концу урока и без стула.
- Где стул?
- А его… нету…
На следующем уроке был русский язык в том же четвертом "А". Я вошла и увидела, что Миша стоит по-прежнему без стула, вернулась в учительскую и принесла ему стул.
Миша покраснел до вишневого цвета, но стул взял, унес на место и сел. Однако вскоре я заметила, что он сидит без дела.
- Почему не пишешь?
Он тихонько встал.
- Ну?
- У меня… тетрадки нету…
- Где она?
- …
- Тетрадка где?
- Дома…
- На, возьми новую и пиши.
Подошел за тетрадью, осторожно взял давно не видавшей мыла рукой, осторожно понес, склонив набок стриженую черную голову.
Через минуту посмотрела - сидит не пишет, хоть и пригнулся.
- Сафиулин! Почему не пишешь?
Опять встал.
- А у меня… ручка…
- Что "ручка"? - уже начинаю кипятиться.
- Нету… ручки…
- ?..
- …
- !
- …
- Ты зачем это в школу пришел, а? Почему ничего нет? Руки грязные! Лицо не мытое! Воротничка нет! Тетради нет! Ручки нет! Ничего нет! - В другое время я, может быть, сдержалась бы, но сейчас именно это обстоятельство: нет ручки, а у меня нет лишней - вывело из себя. - Почему нет ручки?!
- Мамка деньги не получила.
- Кем она у тебя работает?!
- Уборщицей.
Кто-то фыркает.
- Этто что еще? Это что?! Что за смех? Если школу никто мыть-убирать не станет, можно заниматься в неубранной школе? Можно, я спрашиваю?
- Не-е-е-ет!
(Воспитательный момент. Понемногу успокаиваюсь.)
- Что, у тебя мама мало зарабатывает?
- Нет… Она на двух работах работает… В больнице и в садике…
- Что ж не купит тебе ручку?
- А папка… у нас… пьет…
Он сказал это совсем глухо, под нос, и тотчас перестал казаться мне смешным, убогим, запущенным, этот черномазый мальчик с давно не мытыми руками.
"Надо будет вызвать отца на собрание - поговорить, побывать у него дома, познакомиться с матерью, - подумала я. - Кстати, скоро будет родительское собрание…"
- Садись, - сказала я.
Я не сразу выбралась в гости к Мише Сафиулину. Отец на собрание не пришел. Мать же я повидала, но ничего не добилась от тихой, такой же, как Миша, смугловатой маленькой женщины. Она не производила впечатления, как это писали в старину, "забитой" или глупой, просто на все мои слова и упреки она только молча смотрела на меня темными мягкими и где-то в самой глубине недоверчивыми глазами, точно говорила: "Ну да… Ладно. Конечно. Мы виноваты, что запустили сына. Но все-таки зря вы тут волнуетесь-кипятитесь… Вырастет он, выучится как-нибудь… А мне за ним следить некогда…"
- Что же вы на мужа своего не влияете? - говорила я и чувствовала: не то, не то говорю. Какие уж тут "влияния"!
Дня через два после собрания я пошла к заболевшей Лиде Смирновой и по дороге решила заглянуть к Мише.