- Что вы, - сказал я, начиная волноваться, - мы собираемся во дворе и организованно пойдем в музей.
- Значит, организованно?
- Да, организованно, - повторил я серьезно, боясь, что она, как и директор, не поверит в нашу способность организованно сходить в музей.
- А что, Галочка, пойдем в пятый "Б", а то и в самом деле уйдут, - сказала доктор и остановилась.
Мне всегда нравились такие чистенькие докторши в беленьких чепчиках и в беленьких халатах.
- Но ведь нам сказали сначала в пятый "А", - заупрямилась эта Галочка и строго посмотрела на меня. Видно было, что она всеми силами корчит из себя взрослую.
Я даже не посмотрел в ее сторону, показывая, что никто и не думает считать ее взрослой.
- Какая разница, - сказала докторша и решительно повернулась.
- Мальчику не терпится испытать мужество, да?
- Я малярик, - сказал я, отстраняя личную заинтересованность, - мне уколы делали тыщу раз.
- Ну, малярик, веди нас, - сказала докторша.
Убедившись, что они не передумают, я побежал вперед, чтобы устранить связь между собой и их приходом.
Когда я вошел в класс, у доски стоял Шурик Авдеенко, и, хотя решение задачи в трех действиях было написано на доске его красивым почерком, объяснить решение он не мог. Вот он и стоял у доски с яростным и угрюмым лицом, как будто раньше знал, а теперь никак не может припомнить своей мысли.
"Не бойся, Шурик, - думал я, - ты ничего не знаешь, а я тебя уже спас". Хотелось быть ласковым и добрым.
- Молодец, Алик, - сказал я тихо Комарову, - такую трудную задачу решил.
Алик у нас считался способным троечником. Его редко ругали, зато еще реже хвалили. Кончики ушей у него благодарно порозовели, он опять наклонился над своей тетрадью и аккуратно положил руки на промокашку. Такая уж у него была привычка.
Но вот распахнулась дверь, и докторша вместе с этой Галочкой вошли в класс. Докторша сказала, что так, мол, и так, надо ребятам делать уколы.
- Если это необходимо именно сейчас, - сказал Харлампий Диогенович, мельком взглянув на меня, - я не могу возражать. Авдеенко, на место, - кивнул он Шурику.
Шурик положил мел и пошел на место, продолжая делать вид, что вспоминает решение задачи.
Класс заволновался, но Харлампий Диогенович приподнял брови, и все притихли. Он положил в карман свой блокнотик, закрыл журнал и уступил место докторше. Сам он присел рядом за парту. Он казался грустным и немного обиженным.
Доктор и девчонка раскрыли свои чемоданчики и стали раскладывать на столе баночки, бутылочки, враждебно сверкающие инструменты.
- Ну, кто из вас самый смелый? - сказала докторша, хищно высосав лекарство иглой и теперь держа эту иглу острием кверху, чтобы лекарство не вылилось.
Она это сказала весело, но никто не улыбнулся, все смотрели на иглу.
- Будем вызывать по списку, - сказал Харлампий Диогенович, - потому что здесь сплошные герои.
Он раскрыл журнал.
- Авдеенко, - сказал Харлампий Диогенович и поднял голову.
Класс нервно засмеялся. Докторша тоже улыбнулась, хотя и не понимала, почему мы смеемся.
Авдеенко подошел к столу, длинный, нескладный, и по лицу его было видно, что он так и не решил, что лучше: получить двойку или идти первым на укол.
Он поднял рубаху и теперь стоял спиной к докторше, все такой же нескладный и не решивший, что лучше. И потом, когда укол сделали, он не обрадовался, хотя теперь весь класс ему завидовал.
Алик Комаров все больше и больше бледнел. Подходила его очередь. И хотя он продолжал держать свои руки на промокашке, видно, это ему не помогало.
Я старался как-нибудь его расхрабрить, но ничего не получалось. С каждой минутой он делался все строже и бледней. Он не отрываясь смотрел на докторскую иглу.
- Отвернись и не смотри, - говорил я ему.
- Я не могу отвернуться, - отвечал он затравленным шепотом.
- Сначала будет не так больно. Главная боль, когда будут впускать лекарство, - подготавливал я его.
- Я худой, - шептал он мне в ответ, едва шевеля белыми губами, - мне будет очень больно.
- Ничего, - отвечал я, - лишь бы в кость не попала иголка.
- У меня одни кости, - отчаянно шептал он, - обязательно попадут.
- А ты расслабься, - говорил я ему, похлопывая его по спине, - тогда не попадут.
Спина его от напряжения была твердая, как доска.
- Я и так слабый, - отвечал он, ничего не понимая, - я малокровный.
- Худые не бывают малокровными, - строго возразил я ему. - Малокровными бывают малярики, потому что малярия сосет кровь.
У меня была хроническая малярия, и сколько доктора ни лечили, ничего не могли поделать с ней. Я немного гордился своей неизлечимой малярией.
К тому времени, как Алика вызвали, он был совсем готов. Я думаю, он даже не соображал, куда идет и зачем.
Теперь он стоял спиной к докторше, бледный, с остекленевшими глазами, и, когда ему сделали укол, он внезапно побелел, как смерть, хотя, казалось, дальше бледнеть некуда. Он так побледнел, что на лице его выступили веснушки, как будто откуда-то выпрыгнули. Раньше никто и не думал, что он веснушчатый. На всякий случай я решил запомнить, что у него есть скрытые веснушки. Это могло пригодиться, хотя я и не знал пока для чего.
После укола он чуть не свалился, но докторша его удержала и посадила на стул. Глаза у него закатились, мы все испугались, что он умирает.
- Скорую помощь! - закричал я. - Побегу позвоню!
Харлампий Диогенович гневно посмотрел на меня, а докторша ловко подсунула ему под нос флакончик. Конечно, не Харлампию Диогеновичу, а Алику.
Он сначала не открывал глаза, а потом вдруг вскочил и деловито пошел на свое место, как будто не он только что умирал.
- …Даже не почувствовал, - сказал я, когда мне сделали укол, хотя прекрасно все почувствовал.
- Молодец, малярик, - сказала докторша.
Помощница ее быстро и небрежно протерла мне спину после укола. Видно было, что она все еще злится на меня за то, что я их не пустил в пятый "А".
- Еще потрите, - сказал я, - надо, чтобы лекарство разошлось.
Она с ненавистью дотерла мне спину. Холодное прикосновение проспиртованной ваты было приятно, а то, что она злится на меня и все-таки вынуждена протирать мне спину, было еще приятней.
Наконец все кончилось. Докторша со своей Галочкой собрали чемоданчики и ушли. После них в классе остался приятный запах спирта и неприятный - лекарства. Ученики сидели, поеживаясь, осторожно пробуя лопатками место укола и переговариваясь на правах пострадавших.
- Откройте окно, - сказал Харлампий Диогенович, занимая свое место. Он хотел, чтобы с запахом лекарства из класса вышел дух больничной свободы.
Он вынул четки и задумчиво перебирал желтые бусины. До конца урока оставалось немного времени. В такие промежутки он обычно рассказывал нам что-нибудь поучительное и древнегреческое.
- Как известно из древнегреческой мифологии, Геракл совершил двенадцать подвигов, - сказал он и остановился. Щелк, щелк - перебрал он две бусины справа налево. - Один молодой человек хотел исправить греческую мифологию, - добавил он и опять остановился. Щелк, щелк!
"Смотри, чего захотел!" - подумал я про этого молодого человека, понимая, что греческую мифологию исправлять никому не разрешается. Какую-нибудь другую завалящую мифологию, может быть, и можно подправить, но только не греческую, потому что там уже давно все исправлено и никаких ошибок быть не может.
- Он хотел совершить тринадцатый подвиг Геракла, - продолжал Харлампий Диогенович, - и это ему отчасти удалось.
Мы сразу по его голосу поняли, до чего это был фальшивый и никудышный подвиг, потому что, если бы Гераклу понадобилось совершить тринадцать подвигов, он бы сам их совершил, а раз он остановился на двенадцати, значит, так оно и надо было и нечего было лезть со своими поправками.
- Геракл совершил свои подвиги как храбрец. А этот молодой человек совершил свой подвиг из трусости… - Харлампий Диогенович задумался и прибавил: - Мы сейчас узнаем, во имя чего он совершил свой подвиг…
Щелк! На этот раз только одна бусина упала с правой стороны на левую. Он ее резко подтолкнул пальцем. Она как-то нехорошо упала. Лучше бы упали две, как раньше, чем одна такая.
Я почувствовал, что в воздухе запахло какой-то опасностью. Как будто не бусина щелкнула, а захлопнулся маленький капканчик в руках Харлампия Диогеновича.
- …Мне кажется, я догадываюсь, - проговорил он и посмотрел на меня.
Я почувствовал, как от его взгляда сердце мое с размаху влепилось в спину.
- Прошу вас, - сказал он и жестом пригласил меня к доске.
- Меня? - переспросил я, чувствуя, что голос мой подымается прямо из живота.
- Да, именно вас, бесстрашный малярик, - сказал он.
Я поплелся к доске.
- Расскажите, как вы решили задачу, - спросил он спокойно, и - щелк, щелк! - две бусины перекатились с правой стороны на левую. Я был в его руках.
Класс смотрел на меня и ждал. Он ждал, что я буду проваливаться, и хотел, чтобы я проваливался как можно медленней и интересней.
Я смотрел краем глаза на доску, пытаясь по записанным действиям восстановить причину этих действий, но ничего сообразить не мог. Тогда я стал сердито стирать с доски, как будто написанное Шуриком путало меня и мешало сосредоточиться. Я еще надеялся, что вот-вот прозвенит звонок - и казнь придется отменить. Но звонок не звенел, а бесконечно стирать с доски было невозможно. Я положил тряпку, чтобы раньше времени не делаться смешным.
- Мы вас слушаем, - сказал Харлампий Диогенович, не глядя на меня.