- Видите ли, голубчик… При условии соблюдения ими полнейшей тайны это был бы неплохой выход… Они очень хорошо относятся ко мне, но в данном случае они являются лицами, до некоторой степени от меня зависимыми… Вы ведь знаете, чего они от меня сейчас ждут… И вот поэтому я не считаю себя вправе заставить их оказать мне такую…
- Да бросьте, Николай Николаевич! Я пошутил.
- Нет, почему же "бросьте"… Вы знаете, я нашел выход! Отправляйтесь сейчас к ним…
- К кому?
- К ребятам, разумеется… И скажите, что Николай Николаевич попал в такую-то беду и обращается к каждому из них, как… ну, как человек к человеку. Причем обязательно подчеркните, что неприятный разговор у меня с ними все равно будет, это мой долг, а к ним обращаюсь как человек к человеку, а не как педагог или там начальство…
- Бросьте, Николай Николаевич. Только что распекли их за это дело, а сами…
- Ну, знаете, милый вы мой… Они прекрасно знают, что я распекал их за пренебрежение занятиями, а не за вполне естественную любознательность, здоровую страсть к исследованиям. Если бы, голубчик, не было этой страсти, Америка не была бы открыта.
- Тогда уж лучше сообщить о нашем положении кому-нибудь одному из них, а не всем троим. Но вот как это сделать?
- Не надо! Один разболтает. Обязательно разболтает. А трое - никогда. Ступайте! Ступайте! Они поймут. Только прежде всего возьмите с них слово, что все останется в тайне.
- Все-таки тайну нужно сохранить? - пробормотал я.
- Ничего не поделаешь. Нужно считаться… как бы вам сказать… со своего рода условностями. Ступайте, дорогой. Ступайте!
Николай Николаевич тихонько подталкивал меня, пока я снова не полез по скобам во тьму.
Добравшись до нужной решетки, я долго смотрел через нее на мальчишек. Они уже не разговаривали, а переминались с ноги на ногу, тоскливо поглядывая в конец коридора. Рыжий Анатолий присел на корточки у стены, вынул из кармана карандаш и принялся грызть его, отдирая зубами мелкие щепочки.
Долговязый "исследователь" вентиляционных каналов проговорил:
- Да не придет он. Уже, наверно, из школы ушел.
Рыжий даже не взглянул на него:
- Да, "не придет"! Не знаешь, так молчи уж.
- А что?
"Исследователи" сели рядом с Анатолием.
- А то! Ты в четвертом?
- В четвертом.
- Он у вас не преподает еще. Вот перейдешь в пятый, тогда узнаешь!
Рыжий некоторое время трудился над своим карандашом, потом вдруг повернулся к "исследователю":
- Знаешь самое первое правило для хорошего педагога? Никогда с детьми не трепись зря. Сказал - и делай. А Николай Николаевич знаешь какой педагог? О нем в "Пионерке" писали.
- Знаю. Только строгий очень, - вздохнул толстый.
- Не будешь с нами строгим, так мы всю школу разнесем. Рыжий снова принялся за карандаш. Я лежал в своей норе, таращил на них глаза и глотал от волнения слюну. Лишь минуты через две я собрался с духом и прошептал:
- Мальчики!
Они не услышали. Толстый опять заговорил:
- А кто это молодой такой? С ним был.
Анатолий вынул из карандаша графит и стал писать им у себя на ладони.
- Ерунда. Практикант.
Мне стало душно. От пыли свербило в носу. Хотелось чихнуть.
- Мальчики! Мальчики! Ребята! - шепнул я уже погромче.
Все трое дернули головами, разом поднялись и уставились на меня. Толстый мальчишка тихонько хохотнул:
- Во! Еще один!
Анатолий швырнул в решетку мусор, оставшийся от карандаша:
- Тебе здорово всыплют! Их уже поймали.
- Ребята!.. Мальчики!.. Я не то… Я говорю, я не тот, кто вы думаете. Я к вам как человек к человеку (тьфу, черт!)… Одним словом, я к вам по поручению… ну, от Николая Николаевича… Вернее, не от Николая Николаевича, а…
- Чего ты там бормочешь? - спросил толстый.
- Я говорю… Видите ли, какая штука… Николай Николаевич… Ну, просто к вам обращается. Тут маленькая неприятность вышла… Одним словом, нас заперли… Дворник запер. И вот мы… Нечаянно, конечно, запер…
Рыжий вдруг перестал скалить зубы.
- Вы кто: практикант? - догадался он.
- Ну конечно, практикант! - обрадовался я и стал говорить более внятно: - По некоторым причинам, ребята, мы с Николаем Николаевичем оказались запертыми в этой штуке. И вот Николай Николаевич обращается к вам с просьбой выручить нас, но так, чтобы никто не знал.
Все мальчишки просияли, как будто я предложил им ехать на Северный полюс.
- Где заперли? Ту дверку? - спросил тощий мальчишка.
- Ну да. Внизу.
Толстый от восторга ударил своего приятеля по спине:
- Вот это Николай Николаевич!
Анатолий тянул их обоих за рукава:
- Пошли! Пошли!
- Сейчас выручим, - сказал толстый.
Вся тройка собралась было умчаться, но я остановил их:
- Только, ребята, Николай Николаевич просил дать честное пионерское, что вы никому - ни слова.
Анатолий кивнул головой:
- Конечно! А как же!
Выбравшись из канала и спустившись к учителю, я услышал возню за дверцей и возбужденный шепот:
- Ты гвоздем! Гвоздем его надо!..
* * *
Через полчаса Николай Николаевич сидел за партой в пустом классе. Возле него стояли трое мальчишек и смотрели на него во все глаза. Разговор о трудовой дисциплине, о том, как дорог каждый час учебы, был закончен.
- Нет, голубчик. Я думаю, что твое предположение неверно, - говорил Николай Николаевич, укладывая пенсне в футляр. - Теоретически, может быть, и возможно, что такая система вентиляции способствует поддержанию более или менее одинаковой температуры во всех помещениях, но практически… Ведь ты, наверно, обратил внимание, что…
Толстый мальчишка перебил его:
- Николай Николаевич… а зачем вы туда полезли?
Николай Николаевич посмотрел на него, потом улыбнулся.
- Знаешь, в старину говорили: лукавый попутал…
- Гы-ы! - хором сказали мальчишки и вполне удовлетворились его ответом.
Глеб Горышин
Любовь к литературе
В жизни каждого человека бывают учителя. Один учит словесности, другой математике, третий естествознанию. Еще бывает четвертый, пятый - много учителей. Человека все учат и учат.
И вот ты стал педагогом, инженером, артистом, научным работником, журналистом. Сам начинаешь кого-то учить. И забываешь своих учителей.