- Ага… Я его приучать хотел…
- Говорят "приручать", - поправила я.
- Ага… Приучать…
После случая с воробьем Миша потеплел ко мне. И учиться он стал лучше, хоть и не было пока блестящих успехов. Прогуливать он тоже перестал. Я радовалась, но, как оказалось, преждевременно. В начале последней четверти Миша опять каждый день стал бегать с уроков, иногда не являлся вовсе. Девочки сообщили, что Сафиулин ходит кормить собаку, а собака живет где-то в заброшенном дровянике.
Поначалу я не очень верила этим слухам. Но однажды, придя в класс, застала своих питомцев в необычном возбуждении. Класс шумел на все лады, на мое приветствие встал кое-как, и все оборачивались, оборачивались к задней парте, хихикали и переглядывались.
- Что такое? - строго сказала я.
В это время с задней парты среднего ряда донесся жалобный визг.
- Что такое?! - еще строже спросила я и пошла к задней парте.
Ясно стало все сразу.
Миша Сафиулин, перемазанный, красный, отчаянно пытался затолкать в парту кого-то упирающегося. Когда я подошла ближе, он растерялся еще больше, а из-под парты выглянула прехорошенькая собачья мордочка, глупая, черномазая и перепуганная.
Класс замер. Все ждали разноса и молчали.
- Отпусти его! - сказала я.
Щенок тотчас вывалился на пол, взвизгнул и, тряся хвостом, переваливаясь, побежал ко мне, такой милый, неуклюжий и обрадованный. Он встал передо мной, вытаращив голубоватые глазенки, и вдруг сказал: "Тяф!" Даже припал немножко от удовольствия.
- Где ты его взял?
- А он тут… у школы бегал.
- Татьяна Сергеевна! Татьяна Сергеевна! Он врет… То есть обманывает, - сказали девочки, ожидая моей поддержки.
- Да ничо я не вру… Он теперь за мной бегает везде. Так… - пробурчал Миша.
- Это та собака, которую ты ходил кормить? - спросила я.
Миша покраснел еще больше.
- Почему же ты не ходил после уроков? Зачем же надо было сбегать?
- А там… собаку-то зарезало трамваем. А щенки остались… А я ходил. Сперва корм им собирал, а потом… кормил. Я их роздал уже. А этот мой… Домой меня с ним не пускают…
И второй раз я увидела - человека. Мне стало вдруг стыдно и совестно за свой суровый тон, за этот допрос.
- Вот что, - нашлась я, к счастью, - пойди во двор. Кажется, там есть конура. Раньше там жила собака. Устрой своего щенка и возвращайся. Пусть он живет при школе… Хорошо? А теперь садитесь.
И класс зашумел, усаживаясь. И все добро смотрели, оборачивались на меня и на Мишу. Должно быть, я поднялась в глазах и мнении этих малышей. Учительница - которая не нашумела, не выгнала, не послала за матерью, даже разрешила уйти с урока.
- Счас я… Счас… - заторопился Миша. Он схватил щенка, опрометью помчался из класса. Последнее, что мы увидели, - голубой и покорный взгляд щенячьих глаз.
Когда через урок я пришла с перемены в учительскую и раскрыла журнал, там лежала записка.
"Пожалуста извените миня".
Ниже стояла роспись. Такой маленький рыболовный крючок.
Лекарство
Горло у меня болело уже четвертую неделю. Я знала, что это ларингит - болезнь учительская, что горло надо беречь, щадить, не перетруждать. Его нужно полоскать содой, не пить холодного, не есть острого, соленого (а я это как раз люблю), не соблазняться на мороженое, не… Все это я выполняла через силу, а оно болело резко, сухо, нудно, и - самая главная беда - теперь можно было говорить только шепотом: голос пропал. Я перепробовала все домашние средства: грелки, картофельный пар, соль и соль плюс соду плюс две капли йода. Так советовала всезнающая старушка соседка, которая встречала меня на лестнице, расспрашивала и сокрушалась: такая молодая - и уже без голоса. Были использованы все средства медицинские от эвкалиптовой настойки, пахнущей Австралией, до бурого настоя календулы - бог знает, что это за снадобье, от него во рту долго бывает и сладко, и горько, и солоно на все лады. Теперь соседка советует полоскать керосином.
А впрочем, зачем я это рассказываю, кто-нибудь из вас будет учителем и сам узнает все.
Хуже было то, что сказала мне молодая белокурая врачиха с неприятными равнодушно-узенькими глазами за стеклами толстых очков. Она была чем-то сильно раздражена или не поладила с только что вышедшим из кабинета старичком пенсионером, из тех, которые обычно спрашивают: "Так, значит, по скольку капелек-то вы мне выписали? А это не опасно? Нет? Ну хорошо… Как принимать-то? Значит, утром и вечером? Хорошо. А в какой аптеке-то лучше купить? Вы, милая, не обижайтесь - память плохая. Написано, говорите… Ну, написано - это одно, а сказано - лучше. По скольку капелек-то вы мне выписали? Ага! Значит, два раза утром и вечером? Ну хорошо. А как принимать-то? С водичкой или так? Ну ладно. Значит, по двадцать капелек?"
Похоже, это был один из таких пациентов, потому что и за дверями он еще что-то спрашивал, разглядывал рецепт на свет.
Конечно, она была раздражена. Она сказала: "Учительница? С таким горлом поставьте на школе крест… - И буркнула сестре: - Выпишите больничный. Хронический ларингит".
Не хотелось ничего объяснять этой женщине. И я ушла, унося голубую бумажку, где круглым почерком сестры было написано: "Хронический ларингит. Режим амбулаторный", и еще две бумажки на прогревание и смазывание. Ужасное смазывание! Когда в горло лезут тампоном на проволоке и ты давишься тошнотворной обжигающей сладко-йодной дрянью, кашляешь, вытираешь слезы, а потом уходишь, поблагодарив, - и впрямь ведь большое спасибо, что отпустили, - а за дверью слышишь устоявшийся голос: "Следующий!" - провожаешь взглядом очередного страдальца.
Я припомнила всех врачей, к кому водила судьба. Какие же были разные!
Самый первый - тогда я только начала работать в школе - был остриженный под машинку старичок, круглолицый и безмятежно розовый, вся голова у него светилась люминесцентной серебряной щетиной и брови казались тоже серебряные.
Больных к нему не было. Он сидел у стола и читал толстую книгу в старинном коричневом переплете с черными продранными углами: "Жизнь животных" Альфреда Брема. Книгу он даже не закрыл, только чуть отодвинул. Он весь лучился спокойной докторской благостью, как июньское солнышко из-за облаков. Надвинув айболитовское зеркало, он ласково-заботливо заглянул мне в рот, зачем-то слазил еще в уши холодными стальными трубочками, заглянул в нос, разодрав его круглыми блестящими щипцами, и, отложив их на стеклянный столик, сказал те слова, которые я услышала потом от всех: "Ларингит. Перегрузили горлышко. Смазывание. Полоскание. Ложку соды на стакан…" Сам написал рецепт, улыбнулся и опять принялся за "Жизнь животных".
Другой врач был тоже старик, но совсем не похожий на первого; высохший, желчный - живая мумия в комбинированных очках. Говорил он медленно и сердито, точно я провинилась перед ним: "Так… Покажите язык (наверное, нет ничего смешнее, если смотреть со стороны на показывающего язык). Так… Говорите: "А-а!" ("А-а-а-а", - идиотски тянула я.) Мда… Фа… Мда… Учительница? Вижу… Хроник… Запущенное горло… Так… Полоскание… Смазывание… Ложку соды… Горло берегите…"
И вот эта третья врачиха, к которой я пришла только потому, что теперь уже потеряла голос. Нет голоса. Это страшно. Я никогда не думала, что потеряю его. Мой голос всегда был при мне, как нечто такое, что нельзя отнять, и вот его не стало. Совсем. И что же теперь делать? Как быть дальше? Пусть болит горло. Пусть…
К этому я как-то привыкла, но не могу же я без голоса вести уроки. Останется теперь одно: перейти в школу для глухонемых, осваивать ручной язык. Я тотчас же попробовала, как буду объяснять на пальцах, движениями губ и лица. Взглянула в зеркало - стало смешно: взрослый человек, а кривляется… Впрочем, мы взрослые, наверное, потому, что считаем себя такими, все время напоминаем себе: ты взрослый, взрослый, взрослый, веди себя так-то, это тебе можно, это нельзя.
Да… Вот подумайте о себе, представьте, что вы не Татьяна Сергеевна, а просто женщина, человек. Ведь учителей (по крайней мере, ученики) не считают за обыкновенных людей. Учитель - человек особый, ему ничего не прощают, за ним следят строго, судят беспощадно, оправдания не принимают во внимание. Он должен быть, как говорил наш доцент Степанов еще в институте, всевидящим, всезнающим, всеблагим, всесвятым. Мы, студентки, смеялись над суровым доцентом, принимали его слова за шутку, но в школе я скоро поняла, как он был прав, как легкомысленны были мы, девчонки, еще ничем не похожие даже на будущих учителей.
Плохо - если ты не всевидящий: ты не чувствуешь тогда, как на тебя смотрят, подмечают, во что ты одета сегодня, и завтра, и вчера, и как причесана, и даже как сидят на ногах чулки, не сбился ли шов, не криво ли надеты, не видишь, какой отзвук имеют твои слова на лицах Любы, Володи, Пети и Тамары. А как надо уметь это видеть - иногда жалеешь, что глаза всего два. Учителю надо видеть и спиной. Худо - если ты не всезнающий: тебя раскусят с первого же урока, поймут все твои слабости, и твой страх, и твое незнание и первый же вопрос тебе зададут как раз о том, о чем у тебя самой смутное представление. Нехорошо - если ты не добр и не находишь слова привета самому отчаянному хулигану и самому запущенному лодырю - хулиганы и лодыри больше всего боятся доброты. А если имеется все в наличии, ты и будешь таким - всесвятым. Это, конечно, шутка, но ведь и в шутке есть своя правда.