Желтая лампочка в пластмассовом колпаке светила у меня над головой. Она укреплена была на плоскости верхнего сплошного крыла, которое нависало над кабиной, словно крыша.
Кабина была одноместная, открытая, только спереди ее защищало очень выпуклое (как половинка шара) оргстекло.
Перегнувшись через борт, я мог увидеть небольшое, туго надутое колесо на оттопыренной лапе шасси. Посмотрев назад, мог разглядеть высокое перо руля. И знал: на нем написано "L-5" (хотя самолет был мало похож на дяди Юрину модель).
А глянув перед собой, видел я бетонную дорожку из квадратных плит – она уходила в лунный искрящийся туман.
Я поворачивал ключ стартера. "Чух-чух…" – несколько редких взмахов винта сотрясали кабину и плоскость. Но сразу винт превращался в почти невидимый мерцающий круг, и вместо тряски появлялась мелкая щекочущая дрожь. Воздух начинал свистеть вдоль бортов. Стрелки на циферблатах вздрагивали, как усики проснувшихся бабочек.
И вот он – миг, от которого замирает сердце.
Я тяну рычажок газа. Еще… Поехали… Колеса подрагивают на стыках плит. Еще газу! Ручку управления – потихоньку на себя… "Ф-ф-ф!" – шипит воздух, и крылья мягким взмахом поднимают машину над бетоном. Я вжимаюсь в клеенчатое сиденье. Посильнее тяну к себе обмотанную синей изолентой рукоять…
Как быстро остается внизу земля! Слева белый шар луны светит изо всех сил. Справа и впереди стоят, как острова, кучи белых облаков. Мотор гудит ровно и негромко, а встречный воздух шумит изо всех сил. Струнно звучат стальные растяжки между крыльями. Дребезжат жестяные колечки брезента.
Стенки у кабины снизу дюралевые, а выше – из прочной парусины, пришнурованной к металлическим трубкам. Парусина мелко трепещет. В щели на днище врывается ветер, бьет по ногам. Резко, зябко… Но это же замечательно! Ноги у меня чувствуют ! Потому что здесь я не дома, не на земле! Здесь иная жизнь.
Я совсем здоровый! И я умею управлять самолетом. Знаю все его привычки.
Знаю, например, что, когда жмешь на левую педаль, ее шатун слегка цепляет край отверстия в полу. Нервничать и крепко давить нельзя, а следует качнуть ступней вправо… Нельзя слишком сильно брать ручку на себя: самолет задирает нос и мотор "тух-тух-тух" – как у дяди Юриного "жигуленка" на крутом подъеме… Когда делаешь поворот, вести ручку управления в сторону и нажимать педаль надо одновременно. И плавно, плавно – машина не терпит рывков.
Если ручку двинуть вперед, машина – носом вниз и пошла, пошла к земле. Иногда я с обмиранием в душе вводил самолет в пике. Скорость – сумасшедшая, растяжки воют и даже выгибаются от встречного ветра, а по ногам словно лупят гибкие ледяные пропеллеры. И вот теперь, на такой скорости, если ручку потянуть к себе, можно запросто взмыть к зениту и войти в мертвую петлю… Но я на это не решился ни разу. Я же всего-навсего Ромка Смородкин, а не штабс-капитан Нестеров…
По правде говоря, больше крутых пике и виражей мне нравились плавные полеты, когда внизу, вверху, по сторонам – лунный и звездный простор, ватные горы облаков. Горы эти медленно проплывают назад, а ты сидишь, откинувшись к спинке и только чуть пошевеливаешь педали, выравнивая нечаянный крен, умело играешь с пространством.
Я забавлялся тем, что менял масштабам мира.
Знаете, бывает иногда так, что большое, но далекое кажется маленьким и близким. Видимый за окном автомобиль можно представить жучком, бегущим по подоконнику, а колокольню "поставить" на ладонь, будто карандашик. Где-то я читал, что это называется "эффект линейного зрения". Но наяву это обманный эффект – не на самом деле, а "как будто". А во сне я научился по правде приближать и уменьшать то, что видел.
Например, Луну (она всегда светила во время моих полетов) я часто представлял размером с глобус. В поле зрения при этом она занимала столько же места, сколько и раньше, но оказывалась всего в двадцати метрах от меня. И я облетал ее по орбите, как шмель облетает висящий в саду фонарь.
Я придвигал взглядом далекое облако, оно делалось величиной с варежку, и я насаживал его на палец, словно комок пуха. И дул на него, и оно разлеталось на клочки, таяло.
Я шептал звездам: "Летите ко мне". И они из громадных, висящих в непостижимой дали огненных шаров превращались в искрящуюся вокруг меня метель. Звездные искры пролетали рядом, покалывали ладони, когда я высовывал руки из кабины…
Но при всем этом окружающий мир не делался тесным. Ведь он бесконечен.
Эту бесконечность я ощущал всей душой. Нет, страха не было, но в меня входило понимание, какая она, эта бесконечность, непостижимая и загадочная. И еще – она была живая. Она то ли дышала, то ли пульсировала. Равномерный пульс доносился из самого-самого далека, из-за пределов звездного пространства. Словно короткие вздохи сверхгромадного дремлющего существа или эхо великанских барабанов. Вроде бы и неслышные, они отдавались внутри меня мягкими "замирательными" толчками.
Я думал про них: "Гулкие барабаны Космоса…"
Но эти барабаны звучали не всегда. Я слышал их лишь в те моменты, когда залетал слишком далеко и начинал задумываться о бескрайности мира.
…А в тот вечер я ни о чем таком не думал. Увидев себя в кабине, запустил мотор и после короткого разбега круто и весело пошел в высоту. Мне повезло: тени черных орлов не напали. И уже через минуту я летел среди лунно-серебристых груд, похожих на пушистые айсберги.
Все было прекрасно. Я наслаждался полетом, встречным ветром и послушностью самолета. Сбросил кроссовки и носки, чтобы босыми ступнями чувствовать рубчатую резину педалей. Слегка покачивал свой "L-5" и держал курс прямо на нижнюю звезду в хвосте Большой Медведицы.
И вдруг все пространство пересекла изломанная диагональ! Я то ли увидел, то ли просто понял – в один миг! – что это с земли в высоту уходит узкий деревянный тротуар! Тот, что начинался у коллектора на Мельничном болоте.
Он был бесконечный и прошивал облака.
И я мчался прямо на него.
Я качнул вправо рычаг управления, надавил правую педаль и понял – поздно! Сейчас будет удар, треск, вспышка, чернота!
…Но ничего такого не было. Просто я лежал в постели и таращился в полутемный потолок. За окном светилась бледная июньская ночь. А сердце под ребрами: бух-бух-бух… Даже в ушах отдавалось.
А когда перестало отдаваться, я услышал шорох на балконе.
Хотите верьте, хотите нет, но я не испугался. Ничуть! Я почему-то сразу догадался, кто это.
Он осторожно отодвинул балконную дверь. И громким шепотом:
– Ромка…
– Серёжка!
– Я… Видишь, я обещал прийти раньше, чем завтра, и вот…
– Какой ты молодец… Ой, а как ты сюда пробрался?
– По веревочной лестнице. Закинул и раз-раз…
– Но ведь решетка-то заперта!
Серёжка заулыбался, я разглядел это в серых сумерках.
– У меня ключ, вот… – Он выдернул из-за ворота квартирный плоский ключик на шнурке. – Открывает любые замки. Почти волшебный… – Шепот у Серёжки был особый, таинственный.
"Сон, – понял я. – Ну и что? Все равно хорошо…"
Серёжка сел на край постели. Мы помолчали с полминуты.
– Ромка, пойдем погуляем, а?
– Кресло не вытащить, мама проснется…
– А кресло нам и не нужно, – все тем же шепотом объяснил Серёжка. – Главное – спуститься с балкона…
Я ничего не успел сказать, как очутился у него на руках. Уже одетый. Он легко вынес меня на балкон.
– Сможешь спуститься на руках? Ты же умеешь подтягиваться на турнике, а здесь не труднее…
К перилам крючьями была прицеплена веревочная лесенка. С круглыми перекладинами. Поскольку это был сон, я не очень боялся. Позволил Серёжке опустить себя за перила и, перехватывая палки, ловко добрался до земли. Сел в прохладную траву.
Серёжка тут же оказался рядом. Качнул лесенку, она упала к его ногам.
– Ой, а как обратно?
– Об этом не заботься…
– А как же я без колес-то?
– Колеса есть! Сейчас…
Он отбежал и тут же вернулся с большим позвякивающим велосипедом, от которого пахло смазкой и пыльной резиной.
– Сможешь держаться на раме?
– Смогу! Меня уже катали! Вовка Кислицын…
Я не стал уточнять, что с Вовкой мы загремели в кювет. Знал, что с Серёжкой не загремлю.
Рама была обмотана чем-то мягким. Красота! Серёжка усадил меня боком, я ухватился за руль. Ноги нечувствительно заболтались впереди педалей.
– Поехали! – Серёжка позади меня прыгнул на седло. Теплый воздух качнулся навстречу. Я услышал, как головки травы защелкали по моим кроссовкам. Тряхнуло. Я засмеялся от радости.
Продолжение счастья
Куда мы едем, я не спрашивал. Не все ли равно! С Серёжкой я ничего не боялся. Правда, был внутри щекочущий холодок, но не от страха, а от предчувствия приключений.
Пахло тополями и нагретым за день асфальтом. Где-то трещал ночной кузнечик. Однако настоящей ночи не было, на севере в просветах среди многоэтажек неярко желтела июньская заря.
Мы ехали недолго, остановились у забора. Серёжка ссадил меня в бурьян, раздвинул доски. Сперва протащил в широкую щель велосипед, потом меня. Устроил меня на деревянной скамейке со спинкой.
Мы были на краю большой площадки с футбольными воротами. Справа подымалось трехэтажное здание, в его квадратных окнах блестело отражение зари. Я понял, что Серёжка привез меня на школьный стадион.
Он присел рядом, сказал деловито:
– Подходящее место.
– Для чего подходящее-то? – Я понял, что Серёжка под деловитостью прячет беспокойство. Он ответил напряженно:
– Для взлета…