Стук в дверь и встревоженный голос мисс Гелиотроп напомнили ей о гувернантке, которая с ее комплекцией и кринолином не могла пройти в дверь, и несмотря на всю любовь к мисс Гелиотроп ей внезапно стало очень весело… Эта комната будет ее собственной… Когда она открыла дверь, на ее щеке появилась озорная ямочка, которой там раньше не было.
– О, моя дорогая! – причитала мисс Гелиотроп, снявшая свое уличное одеяние и нацепившая чепец и черную шаль, связанную концами на груди, – Какая ужасно маленькая дверь. Я не могу попасть в твою комнату!
– Ага! – хихикнула Мария.
– Но что же мы будем делать, когда ты заболеешь? – спросила бедная мисс Гелиотроп.
– Я ни за что не заболею, – ответила Мария, – особенно здесь.
– Да, мне тоже кажется, что воздух здесь здоровый, – согласилась мисс Гелиотроп, а потом заглянув внутрь комнаты, пришла в ужас: – Какая маленькая комнатка! И до чего странная! Моя бедняжка! Как же ты будешь спать в таком месте? Это похоже на склеп!
– А мне нравится, – заявила Мария.
Мисс Гелиотроп, глядя на порозовевшие щечки Марии, ее сияющие глаза и совершенно новую ямочку, могла не сомневаться, что та говорит правду. Более внимательно оглядев эту странную маленькую комнату, она поняла, как та подходит Марии. Когда Мария стояла посреди комнаты в своем великолепном и строгом сером наряде, то сама комната казалась цветочным венчиком вокруг сердцевинки, так они дополняли друг друга.
– Ну, хорошо, – сказала мисс Гелиотроп. – Пока тебе тут нравится, оставайся. А теперь, я думаю, пора спуститься к ужину.
Неся свои свечи и сопровождаемые Виггинсом, они сошли вниз по винтовой лестнице.
– Не понимаю, – сказала мисс Гелиотроп, – кто работает в этом доме? Нет никаких признаков наличия служанки, а вместе с тем все тщательно вымыто и вычищено. Как ты без сомненья могла заметить, везде нужна иголка с ниткой, но кроме этого, я ни в чем не могу придраться к здешней домашней прислуге… Только вот где они все?
– Может быть, они ждут нас с ужином? – сказала Мария.
Но прислуги не оказалось и ждал их только роскошный ужин. Хлеб домашней выпечки, горячий луковый суп, прекрасное жаркое из кролика, печеные яблоки на серебряном блюде, мед, масло густого желтого цвета, большой голубой кувшин подогретого кларета, горячие жареные каштаны, накрытые салфеткой.
Мисс Гелиотроп разрешила себе съесть хлеба с маслом и выпить капельку кларета, но с удивлением обнаружила, что у нее проснулся аппетит. Мария съела все, что можно было съесть, очень изящно, как всегда, но с отменным аппетитом, удивительным для такого эфирного создания. Ее дядюшка с одобрительным смешком отметил ее аппетит. – Переварит ржавые гвозди, как все Мерривезеры, – одобрил он ее. – Да и собачка, как я вижу, едок неплохой.
Виггинс управился с целой миской жаркого, и был этим полностью удовлетворен. Он улегся перед камином вместе с Рольвом, который, хоть и не выказывал особенной приязни, но и вражды к нему не проявлял. И он, и Рольв, казалось, решили просто не замечать друг друга… У огромного очага хватало места для обоих.
– Я всегда слышала, что на западном побережье женщины – прекрасные кухарки, – с оттенком вопроса в голосе сказала мисс Гелиотроп.
– Вы и Мария – первые особы женского пола, переступившие порог этого дома за последние тридцать лет, – объявил ей сэр Бенджамин.
– Но почему, сэр? – спросила Мария, не донеся до рта серебряную ложку. – Вы не любите женщин?
– Во всяком правиле есть исключения, – ответил сэр Бенджамин, а затем галантно поклонился сначала мисс Гелиотроп, а потом Марии. – Нарушать правила всегда особенно приятно.
Он сказал это так искренне, что ни у мисс Гелиотроп, ни у Марии не закралась мысль, что они попали в дом к холостяку-женоненавистнику. Они переглянулись в изумлении. Трудно было поверить, что мужчина может приготовить такой прекрасный суп и такое отменное жаркое.
Но больше они не задавали вопросов, потому что в этот момент Виггинс совершил выпад. От жадности он расплескал то, что было у него в миске, и маленький кусочек моркови отлетел прямо Рольву в нос. Это уже было слишком и для Рольва. Оскорбленный, он поднялся и медленно, размеренной поступью покинул комнату, повернув носом ручку передней двери. Так величественен был его уход, так несравненно его достоинство, что больше всего это напоминало королевский выход, от которого невозможно оторвать глаз.
От этого мгновенного происшествия прервались и беседа, и жевание, и когда Рольв поднялся, Мария первый раз смогла разглядеть его целиком. Собака? Хотя это сказал сэр Бенджамин, она не могла поверить в то, что он – собака. Она никогда не видела собак с такой громадной головой и массивной грудной клеткой, сочетающихся с такой великолепной талией и с такой роскошной льющейся собольей гривой. На кончике хвоста была странная кисточка, тоже непохожая на собачью, а его походка, а…
– Ты хорошая наездница, Мария? – внезапно спросил сэр Бенджамин, и это заставило ее снова обратить внимание на хозяина.
– Я люблю лошадей, но я не умею ездить верхом, сэр, – ответила она.
– Не умеешь ездить верхом! – в ужасе вскричал сэр Бенджамин. – О чем думал твой отец? Ни один Мерривезер, будь то мужчина или женщина, не может быть счастлив, когда он не в седле.
– Мой отец мало бывал дома, – объяснила Мария.
– Мария этого не умеет, – испугалась мисс Гелиотроп, потому что представила себе, как ее драгоценная Мария скачет галопом на лошадиной спине, внушавшей ей ужас.
– Это не так важно, – улыбнулся сэр Бенджамин. – Важно то, что у меня есть пони как раз подходящего для нее размера.
Побледневшее было личико Марии снова порозовело, а глаза заблестели.
– А он белый? – спросила она с необыкновенным волнением.
Сэр Бенджамин удивленно взглянул на нее. – Белый? Нет. Серый в яблоках. Или ты почему-нибудь особенно предпочитаешь белую масть?
– Не-е-ет, – не вполне искренне протянула Мария. – Только… Мне показалось, что я видела маленькую белую лошадку в парке, когда мы подъезжали.
Если ранее она удивила своего родственника, то теперь она его просто ошеломила. Он внезапно выпустил из рук стакан с вином, пролив немного прекрасного кларета, и уставился на нее со страннейшим выражением на лице, со смесью удивления, облегчения и огромной нежности, от чего Мария сразу почувствовала себя как-то странно. Она обрадовалась, когда он отвел взгляд, допил вино и поднялся из-за стола.
– Двум усталым путешественникам – вернее, трем, если считать эту собачонку – должно быть уже хочется лечь в постель, – сказал он.
Хотя разговор прервался на полуслове, мисс Гелиотроп и Мария отправились в постель без всякого чувства обиды, потому что поняли, что только такого странного поведения и можно ожидать от человека, который двадцать лет был лишен цивилизованного влияния женской руки… Вот он и пугается.
– Ты должна быть внимательной, чтобы не пугать его так, дорогая, – сказала мисс Гелиотроп, когда они снова поднимались по ступенькам своей башни со свечами в руках и с Виггинсом позади. – Он уже немолодой человек, и у него есть свои привычки, и его организму совсем не полезно испытывать постоянный шок.
– Но я совсем не хотела пугать его, – ответила Мария, – я только сказала, что видела…
– Ты видишь много странного, – прервала ее мисс Гелиотроп. – Я сама иногда пугаюсь оттого, что ты видишь то, чего я не вижу. Однажды ты увидела, как кукушка вылетела из часов, уселась на. них и принялась чистить перышки, а этот твой ни на что не похожий воображаемый приятель, которого ты придумала, когда была еще совсем маленькой, мальчик с пером на шляпе, который играл с тобой в Сквере.
– И совсем он не воображаемый, – горячо воскликнула Мария. – Он самый настоящий мальчик. Я знаю, что он где-то существует, только не приходит теперь играть со мной. Его зовут Робин, он похож на робина-малиновку, у него такие яркие глаза, розовые щечки и…
– Дорогая, – снова прервала ее мисс Гелиотроп суровым тоном, – ты тысячу раз рассказывала мне, как он выглядит, или как ты воображаешь, что он выглядит, и я могу тебе только повторить, что такого мальчика нет и никогда не было.
Мария ничего не ответила, потому что не хотела ссориться с мисс Гелиотроп. Единственный предмет, вызывавший у нее и гувернантки действительное несогласие, был вопрос о существовании или не существовании Робина. Мисс Гелиотроп глубоко расстраивалась из-за неспособности Марии провести границу между фантазией и реальностью, а Мария – потому что ее слова подвергались сомнению. Мария была очень правдивой девочкой, и ничто так не огорчало ее, как сомнение людей в этом.
У маленькой двери с серебряной подковкой мисс Гелиотроп и Мария сердечно поцеловали друг друга на ночь, и крошечная размолвка между ними тут же была забыта.
– Вы лучше возьмите Виггинса с собой, – сказала Мария. – Если появится какая-нибудь мышь, он сможет поймать ее.
Но у Виггинса было другое мнение. Через открытую дверь он заметил маленькую кровать с лоскутным покрывалом, и она показалась ему мягче, чем кровать мисс Гелиотроп… Кроме того, ему показалось, что он чует запах бисквитов… Он поскорее вошел в комнату, прыгнул повыше и забрался на кровать.
– Не трогательно ли это? – сказала мисс Гелиотроп со слезами умиления на глазах. – Он знает, что ты его маленькая хозяйка. Он чувствует, что должен охранять тебя, когда ты в первый раз будешь спать одна.
Виггинс кувыркался на кровати, пытаясь поймать кончик хвоста, и в его прекрасных глазах мягко отражался свет свечи.