- Хорошо, "Смоленска" с вами нет, - сказал Игорь, вылезая. Тут с этим строго. Сперва выходят багаж посмотреть, а потом уж решают. Номерочки у них тесные, с большим багажом могут и не взять.
- Ох, скорее бы, - вздохнула Людмила. - Нам уже все равно. На этот раз ждали до осатанения долго. Филипп поставил маши в тень, но солнце отсвечивало от асфальта и, попадая в глаза, выедал их, как соляная кислота. Краски вокруг стали блекнуть, сперва до побелели, как будто сделаны были из пиленого сахара, потом стали таять в горячем воздухе, струясь и распускаясь, словно в пустом кипятке, а после и вовсе исчезли, перестали быть видимы, все стало матово-белым, и на этом фоне вспыхивали и гасли угольно-красные и огненно-черные пятна, которые в нормальных условиях человек может увидеть, лишь надавливая на глазные яблоки пальцами.
Наконец Игорь вышел и с сердитым лицом направился к фургону, что-то бурча на ходу. Взгромоздился на высокое сиденье рядом с Филиппом и закончил свою тираду:
- …на мою голову.
Все молчали. Филипп с вопросительной улыбкой смотрел на него.
- Что глядишь? - сказал ему Горощук и в сердцах хлопнул дверцей. - К Звягину, куда же еще? В пансион "Бриз".
- Звягин будет сердиться, - совершенно по-русски заметил Филипп.
- А пускай сердится, нам-то что? Кто начальник?
- Звягин начальник, - ответил Филипп.
- Вот и дуй, - сказал Горощук. - И без разговоров. И чтоб я еще когда-нибудь взялся…
У подъезда узкого, как пенал, многоэтажного дома с ярко-красным лоджиями Игорь долго стоял лицом к глухой стене и как будто чего-то ждал.
- Что это он там делает? - с нервным смешком спросила Людмил.
- Разговаривает через локутор, - объяснил Андрей.
- Через что? - не поняла Люда.
- Ну, через переговорное устройство. Видишь, руку держит на кнопке.
- И что же, ему даже дверь не хотят открывать? - повысив гол так, чтобы Игорь слышал, спросила мама Люда.
- Откуда я знаю? - ответил Андрей.
- Ну, уж теперь и мы пойдем, - решительно сказала Людмила. - Поглядим в глаза этому Звягину: что ж он так плохо принимает людей? И Настя давно не сикала.
- А кто с вещами? - спросил Иван Петрович.
Людмила покосилась на Филиппа.
- Андрюша посидит.
- Еще чего! - возмутился Андрей. - Я тоже живой человек. Совсем стушить меня хотите?
- Ну, ступайте втроем, - предложил отец, - а я останусь.
- А ты и рад! - вскинулась мама Люда. Видимо, она совсем изнемогла от жары и сдерживаться была уже не в силах. - Лишь бы ни с кем не поссориться! Кто из нас командированный? На чье имя аттестат? Кого обязаны жильем обеспечить? Привык за женину юбку прятаться! Иди, иди, тюря, я уж посижу.
Иван Петрович посмотрел на жену и, не сказав ни слова, стал выбираться из машины. Следом за ним вылез и Андрей, не без опаски ступил на тротуар, неровно вымощенный квадратными бетонными плитами. Ноги были как будто чужие, глаза и губы щипало от пота, голова кружилась, что-то жужжало в ней и мерцало, как в детском волчке.
Взяв Настасью за руки, мужчины подошли к Игорю, тот все еще нажимал ладонью на кнопку.
- Ну, вот они тут скопились, в затылок мне дышат, - сказал он, приблизив губы к решеточке микрофона, едва видневшегося в стене. - Как хотите, Григорий Николаевич, айм аут, нет больше сил.
- Ладно, пусть поднимаются, - прохрипел из стены русский голос, и хромированный запор на стеклянной двери, щелкнув, разомкнулся.
В подъезде пахло кошками и мандаринами. Громадный цельнометаллический лифт с бегающими под потолком разноцветными огоньками помчал их наверх.
- Ну и машина, - сказал Иван Петрович. - Наверно, здесь во всех домах такие?
- Как же, как же, - с ухмылкой ответил Горощук. - Единственный приличный лифт во всем городе. Я уже полгода на тринадцатый этаж пешком хожу. А когда воду вырубают - вообще полный кайф. С ведрами на колонку сбегаешь - и в гору до коморы.
Лифт остановился так резко, что перехватило дух. Двойные двери, чавкнув, расползлись, на этаже зажегся свет. Было здесь всего две двери: тяжелая, темная, с бронзовой вертушкой звонка и поодаль другая, беленая, видимо, для прислуги.
- Наш барон тут весь этаж занимает, - понизив голос, сказал Горощук. - Уплотняйте его.
Иван Петрович вопросительно посмотрел на Игоря, но так и осталось неясным, шутит он или говорит серьезно.
Темная парадная дверь распахнулась, на пороге в обтрепанных джинсах, резиновых пляжных шлепанцах и пестрой рубахе нараспашку стоял хозяин.
Ну, детей-то можно было и внизу оставить, - недовольно проговорил он. - Прямо как погорельцы тамбовские.
Пропустил всех внутрь, заложил дверь на стальную щеколду.
- Приветствую вас, - буркнул он без особой любезности и протянул Ивану Петровичу руку.
- Гриша, пусть разуются! - прозвучал откуда-то издалека женский голос.
- Правильно, снимайте бахилы, - сказал Звягин, - ни к чему на бациллы.
Конфузясь, Андрей присел на корточки, снял с сестренки сандали и стал разуваться сам. Носки у него были целые, однако ноги в тяжелых отечественных полуботинках успели-таки пропотеть.
Прихожая была громадная, двусветная, за одним широким во всю стену окном, наполовину задернутым тяжелой шторой, празднично синел океан, за другим открывалась панорама пестро, по-театральному раскрашенному многоэтажья. Мягкая обитая черной кожей мебель, низенькие серванты под черное дерево, полупустой стеллаж с несколькими книгами и деревянными резными фигурками… главной роскошью здесь был прохладный сквознячок.
- Располагайтесь, - пригласил Звягин.
У него было широкое лицо с ровными бровями, курносый нос, червячно красные губы.
- Садитесь же, - с некоторым раздражением повторил он, видя, щербатовцы переминаются и смотрят по сторонам.
- Извините, - пробормотал Иван Петрович, наклонив к плечу голову и кромки ушей у него покраснели. - Извините, где тут у вас можно сходить по-маленькому?
Любой взрослый мужчина в подобной ситуации постарался бы обратить дело в забавную шутку, но Иван Петрович этого не умел и Андрей был убежден, что так и должно быть, что это - солидно и что балагурят и развлекают окружающих только никчемные люди.
- Пускай идут в черный туалет! - вновь прокричала невидимая женщина, и Андрей вздрогнул и обернулся: впечатление было такое, что женщина пряталась где-то за дверью.
- Ну, давайте, раз приспичило, - с напускным добродушием произнес Звягин. - Вот в ту дверь, по коридору до конца и направо.
И, взглянув на Андрея, прибавил:
- И чего таких больших за границу возить? Только портить.
Андрей взял Настю за руку и повел через просторный холл. При этом он как бы видел себя со спины: нескладный, ушастый, в промокшей от пота розовой рубахе с нелепо закатанными рукавами (один задрался выше локтя, другой разболтался до самой манжеты)… счастливы люди, которые никогда не видят себя чужими глазами, они, должно быть, и в зеркало на себя смотрят как-то не так.
Стены умывальной и примыкающей к ней небольшой ванной были отделаны синим кафелем невероятной красоты, раковины и прочие рабочие емкости были вроде как бы из голубого мрамора.
- Батя, - шепотом сказала Настя, - а скоро мы домой вернемся в Щербатов?
Здрасте, - отозвался Андрей, - мы же только что приехали. Разве тебе не нравится?
Нравится, - проговорила Настасья, озабоченно пристраиваясь сикать: брата она еще не стеснялась. - Только нам здесь никто не рад.
- Ну, конечно, - сказал Андрей, про себя удивившись мудрости замечания, - все скакать должны от восторга: мокрохвостая Настя сюда приехала. Радуйся сама, если умеешь.
- Я радуюсь, - отвечала Настя, облегченно журча.
Когда они вернулись в холл, хозяин по-начальственному и в то же время добродушно отчитывал отца:
- Не надо качать права, уважаемый, не надо качать права. Кто с этого начинает - тот не досиживает до конца контрактного срока. А у нас с тобой задача какая? Уехать в нужный день и час, ни минутой раньше и ни минутой позже. Как говорит советник, хорошо приехать - это еще полдела. Хорошо уехать - вот наша цель.
- Я только хотел… - привстав, проговорил отец, он был похож сейчас на оправдывающегося школьника, который что ни скажет - все едино соврет.
- Подожди! - Звягин выставил вперед ладонь. - Подожди, не перебивай, я еще не все сказал. Ты выразил неудовольствие, что тебя не так встретили, это - сигнал, и я не могу оставить его без ответа. Так вот, Иван… Иван Петрович: высоких слов я говорить не люблю, устали мы от высоких слов, да и возраст у нас не тот, чтобы красно баять себе на потеху. И скажу я тебе напрямик: твоя зарплата здесь будет хорошая, за один месяц ты отложишь в своем горбу столько, сколько в Союзе не сэкономишь за целый год. При таком окладе, прости меня, дурмана ядовитого можно и потерпеть. Ну, а временно, пока не прояснится с гостиницей, я тебя, не сомневайся, пристрою. Вопрос только - куда.
- Гриша, к Аникановым их, в "Диди"! - выкрикнула невидимая женщина. Самое место.
Звягин покосился на стену, задумчиво потрогал себя под мышками, понюхал пальцы и вздохнул.
- А чего? - поддакнул Игорь. - Правильно Галина Сергеевна указует. Уплотнить Аникашу - и дело с концом.
- Ишь ты, с концом, - передразнил его Звягин. - Что за народ! Пока он был старшим - ты песни ему на гитаре играл. А знаешь ли ты, что говорил поэт? "Кумир поверженный - все бог". Гуманитарного начала в тебе не хватает, хоть ты и поэт.
И, удовлетворившись сказанным, Григорий Николаевич пододвинул к себе старомодный телефонный аппарат с большой трубкой, как будто смонтированной из патефонных деталей.