Всего за 199 руб. Купить полную версию
Словно в воду, он окунулся в тёплую темноту ночи. Позади жёлтым горели окно и дверь кухни, где раздавался возмущённый тётин голос, но Велька сейчас не вслушивался в него. Он не понимал точно, что делает, он не думал, а бежал по дорожке быстро и целеустремлённо. Он искал Витьку.
Тот оказался за домом, в глухом углу около забора, среди диких вишен, едва шелестящих от тихого ночного ветра. Витька сидел и плакал, захлёбываясь слезами до икоты, и на Вельку никакого внимания не обратил.
– Витя, – Велька не знал, что сказать, глядя на тёмный силуэт брата возле стены. – Вить…
– Уйди от меня, – всхлипнул Витька.
– Вить, пойдём, я… я ошибся, – вдруг вдохновенно придумал Велька. – На самом деле твоя мама лучше училась.
– Правда? – задохнулся Витька.
– Да, точно тебе говорю, – закивал Велька, хотя брат не мог его увидеть. – Пойдём, я тебе всё покажу.
– Давай, – всхлипнул Витька, успокаиваясь.
Велька повёл брата за собой, касаясь невидимой стены дома. От выщербленных кирпичей веяло теплом, и воздух ночной сверлили цикады.
– Сейчас, сейчас, – бормотал он, чувствуя, как пылает щека. В голове у Вельки не было никаких мыслей – одно только горячее желание всё поправить.
Он деловито вошёл на кухню, не глядя на бабушку с тётей, и, усадив Витьку рядом, раскрыл оба дневника.
– Вот, смотри: у моей мамы тройка, а у твоей – пятёрка, – начал он.
– У твоей тут ещё одна пятёрка, – ревниво заметил Витька.
– Это ничего, это ерунда, – торопливо согласился Велька. – Подумаешь, пятёрка по музыке! Зато вот, гляди: у твоей две четвёрки по математике. Сам знаешь, это важней. А здесь вообще у моей начёркано.
Он листал старые дневники выросших школьниц и убеждал Витьку так, как будто от этого зависела чья-то жизнь. Он говорил, что Витькина мама – самая лучшая на свете, перепрыгивая ради этого лишние пятёрки своей мамы, торопливо сминал листы и выискивал похвальные надписи у тёти и замечания учителей в мамином дневнике и скоро добился того, что у Витьки высохли слёзы и он, повеселев, уже и не хотел читать эти злосчастные дневники.
– Пойдём уже в дом, Витенька. – Тётя Надя, закончив перемалывать мясо, вымыла руки. – Спать уже пора, надо зубы чистить.
Витька вздохнул и, отпихнув дневник, поднялся. Получив на руки зубную пасту, он перекинул полотенце через плечо и, прижавшись к маминому боку, пошёл в дом. Бабушка вышла на улицу кормить мясными обрезками ненасытное кошачье племя. Велька остался один.
Он пролистал ещё раз пожелтелые, пропахшие пылью страницы, поглядел на круглые пятёрки и угловатые четвёрки, выведенные размашисто красной пастой. Потом захлопнул, чихнул от пыли и уронил оба дневника за спинку дивана.
Фантомас
Дед Лёнька жил по соседству. Его двор, отделённый полосой ничейной земли с зарослями дикой вишни и забором из сетки-рабицы, был слева от Велькиного дома.
Велька, как воспитанный мальчик, с дедом Лёнькой здоровался. Но втайне недолюбливал, как и его жену – низенькую и полную бабу Зину. И было за что – сколько раз Вельке доставалось, если он рвал вишни в небольшой рощице, разделявшей их дома.
– Ходит он тут, – уперев руки в бока, возмущалась баба Зина. – Своих вишен нет, что ли?
Голос баба Зина имела тонкий, пронзительный и так и сыпала недовольной скороговоркой. У ног бабы Зины, вертясь волчком, заходилась в сварливом лае лохматая болонка. От всего этого шума у Вельки начинала болеть голова.
– Подумаешь, – независимо бурчал он, – нужна мне ваша кислятина.
Вишни были "вырви глаз": маленькие, плотные, мякоти в них было на один укус, а тёмно-красная кожица, казалось, едва-едва покрывала косточку. Пересохшая растрескавшаяся серая земля с редкими метёлками полыни и лебеды была скупа на влагу и особо нагулять соку вишням не давала.
– Поливать деревья надо, – бросал последнюю реплику Велька и отступал к себе во двор, под широкую тень большого ореха.
Дед Лёнька был худой и высокий. Он ходил по двору в растянутых тренировочных штанах, хлопал по бёдрам резинкой этих штанов, устало шаркал ногами и постоянно жаловался на бесконечные болезни, терзавшие его. Лицо у него было длинное, костистое, с запавшими и какими-то испуганными глазами, а на голове топорщился ёжик седых волос. Вообще, как давно заметил Велька, все старики стриглись одинаково. Дедушка называл такую причёску "полубокс", но какое отношение она имела к боксёрам, Велька не очень понимал. Насколько он знал, ни его дедушка, ни дед Лёнька, ни дедушкин приятель – грузный, плотно сбитый дед Мануйло с красным, вечно влажным лицом, отроду на ринг не выходили и боксёрских перчаток не держали.
Это была одна из привычных загадок окружающего мира, объяснить которую Вельке никто не мог.
"Полубокс", "бокс" и "каре" – это, правда, уже у женщин.
Велькиному дедушке Ивану Степановичу Лёнька доводился родным братом. Но дедушка с ним не разговаривал, а в общении с бабушкой обходился небрежным – "этот Лёнька".
Причину такого отношения Велька понял не сразу.
Только спустя долгое время бабушка однажды в разговоре обронила, что дед Лёнька во время войны был полицаем.
– Как это – полицаем? – не понял Велька. О войне он, конечно, знал, и фильмы военные смотрел, и по телевизору регулярно наблюдал парады на Красной площади.
Но для него события той страшной войны были бесконечно далеки. Ему было странно, но интересно слушать рассказы бабушки о войне: о том, как они варили суп из крапивы и жарили оладьи из лебеды, охотились на сусликов и пахали землю на волах.
Но ещё непривычней было слышать, что бабушка была тогда совсем маленькой – как сейчас Велька. Ему казалось, что бабушка была всегда такой, как сейчас: чуть сгорбленной, но высокой и худощавой, с быстрыми движениями, с волосами, упрятанными под цветную косынку.
"Разве можно есть лебеду?" – поражался Велька. Он как-то попробовал – сорвал узорный лист, вытер пыль о шорты и старательно прожевал. Рот тут же наполнился клейкой горькой слюной. Он выплюнул недожёванный лист и побежал запивать лебеду. В горле першило.
"Гадость какая, – Велька выхлестал аж два стакана. – Это ж есть невозможно. Может, надо было высушить, смолоть муку и пожарить оладьи?"
Однако продолжать эксперименты его отчего-то не тянуло. У него было чувство, что даже бабушкина сметана – жёлтая и настолько густая, что её приходилось выковыривать из банки столовой ложкой и молотком, не смогла бы улучшить вкус таких оладий.
Он слушал рассказы бабушки, как небылицы, и никак не мог представить, что немцы ходили по этим улицам в серой мышиной форме и шлемах-котелках, тарахтели на маленьких мотоциклах, поднимая за собой клубы пыли, долго не оседавшей в жарком, безветренном воздухе, что они обыскивали дворы, отбирая последних кур и остатки муки.
А дед Лёнька был полицаем. Он помогал немцам и тоже входил во дворы – к своим односельчанам, к людям, рядом с которыми вырос и которых знал с самого детства. Как такое могло произойти? И почему он теперь живёт рядом с ними, как ни в чём не бывало?
…Однажды Велька, бабушка и тётя Надя сидели на кухне. И тётя Надя завела разговор о том, какие шутки и розыгрыши устраивали они, когда были маленькими.
– Помню, мы писали на листке бумаги: "Итак, теперь я выбрал вас. Готовьтесь к смерти. Фантомас", – смеялась она. – И приклеивали ночью к окну, чтобы напугать кого-нибудь.
– А кто такой Фантомас? – удивился Велька.
– Был такой киношный злодей, – пояснила тётя, – он всё время ходил в зелёной резиновой маске, так что никто не видел его лица.
Велька вспомнил, что пару раз видел старые французские фильмы, где, действительно, полиция сражалась с таким злодеем – в чёрном костюме и серо-зелёной маске. Фильмы были довольно смешные, но бестолковые. По мнению Вельки, поймать этого Фантомаса было проще простого, но полицейские постоянно вляпывались в какие-то дурацкие истории и большую часть фильма выпутывались из них, а не ловили злодея. Гнать надо было таких полицейских, думал Велька.
Но идея со зловещей надписью ему понравилась. Он тут же вырвал из тетради листок в клеточку и старательно вывел красным (чтобы было страшнее) фломастером: "Итак, теперь я выбрал вас. Готовьтесь к смерти. Фантомас". В конце, чтобы читающего охватил окончательный ужас, он пририсовал череп с костями и пару хищно загнутых кинжалов, с которых капали густые капли крови.
"Круто", – залюбовался Велька. Даже ему было малость не по себе.
"Кому бы отправить послание?" – задумался он. И тут он увидел в окне деда Лёньку, который бродил по огороду и уныло склонялся над пожухшей картошкой. Он качал головой, губы его недовольно кривились, и казалось, он что-то выговаривал обгоревшей на жарком солнце вялой картофельной ботве.
У Вельки мгновенно сложился план.
Поздно вечером, когда во дворах зажгли фонари у крыльца и их резкий электрический свет расчертил всё вокруг длинными чёрными тенями, которые тянулись от высоких астр и хризантем, кустов роз и от одеревеневших, узловатых плетей винограда, Велька потихоньку выбрался на улицу. Осторожно прикрыл за собой калитку и торопливо побежал к соседнему дому.