В этот день Марилла, как обычно, заколола ворот платья аметистовой брошью. Она всегда надевала ее в церковь. Наверное, ей показалось бы чуть ли не кощунством явиться в церковь без броши - все равно что забыть Библию или десятицентовик для церковной кружки. Аметистовая брошь была ее самой большой ценностью. Когда-то мать Мариллы получила эту брошь в подарок от брата-матроса, а от нее брошь перешла Марилле. Старомодной овальной формы, она была украшена великолепными аметистами, а в ладанке помещалась прядь волос матери. Марилла плохо разбиралась в драгоценных камнях, но аметисты казались ей необыкновенно красивыми, и когда она прикалывала брошь к своему выходному коричневому платью, то ни на секунду не забывала об их переливчатом лиловатом сиянии.
Увидев эту брошь в первый раз, Энн пришла в восторг:
- Ой, Марилла, какая очаровательная брошь! Не знаю, как ты ухитряешься слушать проповедь и молиться, когда на тебе такая красота. Я бы ни за что не смогла. Я так люблю аметисты! Раньше, когда я еще не видела бриллиантов, а только читала о них, мне казалось, что они должны быть лиловыми. Но когда я увидела у одной дамы кольцо с настоящим бриллиантом, я даже расплакалась от разочарования. Конечно, это был очень красивый камень, но я представляла его себе совсем по-другому. Можно, я подержу брошь, Марилла? А ты не думаешь, что аметисты - это души добрых фиалок?
Глава четырнадцатая
ЧИСТОСЕРДЕЧНОЕ ПРИЗНАНИЕ
В понедельник, за два дня до пикника, Марилла вышла из своей комнаты, озабоченно хмурясь. - Энн, - спросила она девочку, которая лущила горох за безукоризненно чистым кухонным столом, распевая "Нелли в орешнике" - Диана все же научила ее этой песенке, - ты нигде не видела мою брошь? Я считала, что приколола ее к подушечке для булавок, но ее там нет.
- Я видела брошь, когда ты уходила на заседание общества, - как-то странно помедлив, проговорила Энн. - Я проходила мимо твоей комнаты, заметила ее на подушечке и зашла посмотреть.
- Ты ее трогала? - Марилла сурово сжала губы.
- Д-да, - призналась Энн. - Я взяла ее и приколола себе на грудь - посмотреть, идет мне или нет.
- Кто же тебе позволил брать мои вещи? Так нельзя. И в комнату ко мне незачем было заходить, а уж тем более трогать то, что тебе не принадлежит. Куда ты ее дела?
- Я положила ее обратно на комод. Минуточку поносила и положила на место. Извини меня, Марилла, я не знала, что это нехорошо - зайти к тебе в комнату и примерить брошь. Теперь я понимаю, что этого не надо было делать, и больше никогда не буду. Ты не можешь отрицать, что, по крайней мере, я не повторяю одну и ту же ошибку дважды.
- Но ты не положила ее на место. Броши нигде нет. Ты взяла ее и куда-то унесла, Энн.
- Нет, положила! - поспешно и, как показалось Марилле, дерзко заявила девочка. - Я, правда, не помню, приколола я ее к подушечке или нет. Но я точно знаю, что оставила ее на комоде.
- Ладно, попробую поискать еще, - вздохнула Марилла, решив, что у нее нет оснований не верить девочке. - Если ты положила ее на место, то она там и лежит. А если нет, значит ты ее унесла.
Марилла пошла к себе в комнату и тщательно ее обыскала, поглядев не только на комоде, но везде, куда могла завалиться брошь. Однако броши нигде не оказалось, и Марилла вернулась на кухню с потемневшим лицом.
- Энн, брошь исчезла. Ты сама призналась, что последней брала ее в руки. Что ты с ней сделала? Скажи мне правду! Ты унесла ее и потеряла?
- Нет, я не уносила ее из комнаты, - серьезно ответила Энн, прямо глядя в глаза Мариллы. - Могу положить голову на плаху, хотя мне не очень ясно, что такое плаха. И ничего другого я тебе сказать не могу.
Последние слова девочки Марилла восприняла как вызов.
- Это неправда, Энн. Я же вижу. Можешь больше вообще ничего не говорить, пока не решишься сказать правду. Иди к себе в комнату. Будешь сидеть там до тех пор, пока чистосердечно не признаешься.
- А горох с собой взять? - кротко спросила Энн.
- Нет, я сама доделаю. Иди и подумай.
Энн ушла, а Марилла занялась домашними делами. На душе у нее было очень нехорошо. Неужели дорогая брошь пропала? Что, если Энн ее потеряла? И как ей не стыдно отрицать, что она ее взяла, ведь сама брошь никуда не могла деться? Врать в глаза, да еще с таким невинным видом!
"Господи, пусть бы случилось все что угодно, но не это, - думала Марилла. - Определенно, она не хотела ее терять. Просто взяла поиграть, чтобы легче было представить себя какой-нибудь графиней. Конечно, взяла она, больше некому, в комнату после нее вообще никто не входил. А брошь-то пропала. Наверное, потеряла и боится признаться - думает, что я ее строго накажу. Неужели она способна солгать? Это похуже, чем вспыльчивый' характер. Ужасно, когда у тебя в доме живет ребенок, которому нельзя доверять. Не так жалко брошь, как тяжело сознавать, что Энн обманывает. Сказала бы правду - мне сразу стало бы легче".
Весь вечер Марилла то и дело поднималась к себе в комнату и опять принималась искать брошь. Однако ее нигде не было. Перед сном она зашла к Энн, но та по-прежнему отрицала свою вину, и Марилла еще больше уверилась, что Энн говорит ей неправду.
Наутро она рассказала о случившемся Мэтью. Тот был совершенно обескуражен и озадачен: он привык верить Энн и не хотел ее подозревать, - но брошь-то пропала!
- А за комод она не могла завалиться? - спросил он.
- Я отодвигала комод от стены и обыскала все ящики. Кажется, не пропустила ни одного уголка или щелочки. Брошь исчезла, и я уверена, что Энн взяла ее, хотя и все отрицает. Ничего не поделаешь, Мэтью, она лжет, и от этого никуда не денешься.
- Ну и что ты собираешься предпринять? - уныло поинтересовался Мэтью. В глубине души он был рад, что ему не надо самому решать этот вопрос.
- Будет сидеть у себя в комнате, пока не признается, - мрачно решила Марилла, вспоминая, что в прошлый раз эта мера оказалась весьма действенной. - А там поглядим. Если она скажет, куда ее дела, может, мы еще найдем брошь. Во всяком случае, Мэтью, Энн надо будет строго наказать.
- Ну, ты и наказывай, Марилла, - сказал Мэтью, надевая шляпу. - Я тут ни при чем. Помнишь, как ты запретила мне вмешиваться?
Марилла чувствовала, что ее все покинули. Она даже не могла посоветоваться с миссис Рэйчел. Она опять пошла к Энн с самым серьезным выражением лица и вернулась от нее чернее тучи. Девочка по-прежнему отрицала, что взяла брошь. Ее глаза покраснели от слез, и Марилле на минуту стало ее жаль. Но она решительно подавила в себе эту слабость. К вечеру Марилла, как она выразилась, еле таскала ноги.
- Будешь сидеть у себя в комнате, пока не признаешься! - заявила она Энн. - Лучше сделай это побыстрее.
- Марилла, но завтра же пикник! - жалобно воскликнула Энн. - Неужели ты меня не пустишь? Отпусти меня только на пикник, а потом запрешь опять! Пожалуйста, Марилла. Я потом буду сидеть тут сколько угодно и слова не скажу. Ну, неужели ты меня не пустишь?
- Пока не признаешься, не видать тебе никаких пикников, Энн.
- Марилла! - в глазах девочки блестели слезы. Но та уже вышла из комнаты и захлопнула дверь.
В среду с утра ярко сияло солнце - лучшей погоды для пикника и вообразить было невозможно. Над Грингейблом распевали птицы, от белых лилий струился аромат, который проникал в дом сквозь все окна и двери и бродил по нему как добрый призрак. Березы в лощине весело качали кронами, казалось, ожидая, что Энн, как обычно, помашет им из окна рукой. Но Энн в окне не появлялась. Когда Марилла принесла ей на подносе завтрак, девочка, выпрямившись, сидела на кровати. Ее лицо было бледным, губы плотно сжаты, глаза горели решимостью.
- Марилла, я хочу сделать чистосердечное признание.
- Наконец-то!
Марилла поставила поднос на стол. Ее метод опять увенчался успехом. Но у этого успеха был очень горький привкус.
- Ну что ж, Энн, выкладывай.
- Я взяла аметистовую брошь, - заговорила Энн таким тоном, будто повторяла выученный урок. - Ты была права - я не хотела ее брать, но не удержалась. Она такая красивая, Марилла. Я приколола ее к груди, и тут меня охватило непреодолимое искушение. Я представила себе, как было бы замечательно пойти с ней в наш лесной домик и там вообразить, будто я вовсе не я, а леди Корделия Фитцджеральд. Мне будет гораздо легче представить себя леди Корделией, если у меня на груди будет аметистовая брошь. Мы с Дианой делаем ожерелья из шиповника, но что такое шиповник по сравнению с аметистами? Вот я и взяла брошь. Я собиралась положить ее на место до твоего возвращения. Когда я шла по мостику через Лучезарное озеро, то отколола брошь, чтобы посмотреть на нее в солнечных лучах. Как она сверкала и искрилась! Я держала ее над водой и слегка поворачивала, чтобы поймать каждую искорку - и вдруг она выскользнула у меня из рук, упала в воду и пошла ко дну, посылая мне прощальные лиловые отблески. Она похоронена на дне Лучезарного озера. Вот, Марилла, я призналась, больше мне сказать нечего.
Кровь бросилась Марилле в голову. Эта девчонка взяла без спросу ее драгоценную брошь, потеряла, а теперь спокойно говорит об этом, и на лице ее нет ни капли сожаления или раскаяния!
- Ты поступила ужасно, Энн. - Марилла изо всех сил старалась сдерживаться. - Ты самая скверная девочка, какую только можно себе представить.
- Да, наверное, - хладнокровно кивнула Энн. - Я заслуживаю самого ужасного наказания. Твой долг, Марилла, - наказать меня. И пожалуйста, наказывай меня поскорее, чтобы я могла пойти на пикник со спокойным сердцем.
- Какой еще пикник? Ни на какой пикник ты не пойдешь, Энн Ширли! Это и будет тебе наказанием. Да за твой проступок ты заслуживаешь куда более суровой кары.