* * *
В самой большой теплице за совхозным общежитием у оврага девочки из школьной бригады высаживали в грунт помидорную рассаду.
Наташа вошла в теплицу робко. Если можно было, она бы постучалась, но широкие двери теплицы были распахнуты настежь. Заходи, пожалуйста…
Солнце, уже пробившееся к этому времени сквозь непрочные облака, светило здесь ровно, спокойно, и в стеклянной просторной коробке теплицы было по-праздничному светло и легко - как в воздушном шарике. Ровные солнечные лучи не забивали здесь, как на воле, даже самые неяркие, неброские краски, и потому девчонки в дешевеньких застиранных кофточках и выгоревших, замызганных за лето джинсах, освещенные теплым, рассеянным поровну на всех, свежим от дождя солнцем, казались нарядными - словно оделись на праздник. И обыкновенная помидорная рассада в ящиках с глянцевым черноземом была изумрудно-зеленой, тоже нарядной, праздничной.
- Гляньте-ка! Суркова явилась!
Это Нюрка заметила ее первая. Было у нее к Наташе особое, полувраждебное отношение. Наверно, из-за несостоявшейся когда-то дружбы в те времена, когда Наташа обходила сторонкой страшные Нюркины ворота.
- Ага! Явилась наконец-то!
- Здрасьте! Милости просим!
Наташе стало совсем грустно. Вот пришла она к ним одна. Впервые одна, без Али. И словно пустоту какую-то принесла им в своих ладонях. А они этого не заметили… Не заметили, что без Али. Уже привыкли…
- Что же это ты, Суркова, в этом году от нас совсем откололась?
- Как айсберг, братцы! Мы тут вокруг огурцов пол-лета по грязи ползали, а она уплыла неизвестно куда. Куда уплывала-то?
То, что они так дружно, с веселой руганью набросились на нее, немножко ее утешило: если бы считали чужой, встретили бы равнодушно - так, как встречали каждый год Райку. Но все равно то утреннее, грустное настроение ее не оставило, лишь окончательно прояснилась причина этого настроения - Аля уехала и не пишет…
- А что это вы рассаду так рано высаживаете?
- А в Тепличном так каждый год высаживают. Ишутин опыт перенимает. Того и гляди, сам в передовики на помидорах выйдет…
От тоненьких светлых стебельков рассады шел запах, какой бывает лишь однажды в году - когда разрежешь самый первый, покрасневший раньше других помидор, единственный на весь огород, и Наташе стало еще грустнее. Прошло лето, последнее ее школьное лето. И первый помидор с бабушкиного огорода в этом году съела Райка…
Нет, вы скажите, братцы! - не унималась Нюрка. - Почему мы тут пол-лета вокруг огурцов ползали, а она - как айсберг!
- Так у нее же бабкин характер! Прорубь, прорубь ей дайте, сердешной! Где прорубь?
- Бабка-то, говорят, прошлый раз после собрания опять у Петровны шумела. Все равно, говорит, картошку в этом году убирать незачем. Все равно, говорит, фитофтора!
- Ну и правильно шумела!
- Что правильно-то? Что правильно? До Ишутина еще картошку запустили! Не надо было каждый год на одном поле сеять!
- Как так не надо? А как же с Сурковой тогда?
- А что с Сурковой?
- Она ж у нас всю жизнь картофельная! Посеют у ее крылечка брюкву, как ее тогда, Суркову-то, называть?
- Не шипи, Нюрка!
- А в океане-то, братцы, черные айсберги, говорят, плавают. И ученые, бедняжки, до сих пор не знают, откуда они берутся. Откололись откуда-то и плывут. А куда? Как наша Суркова нынче! Или как Алька Шариченко! Вот та так уплыла!
- Не шипи, Нюрка!
- Пусть шипит, - задрожавшими губами прошептала Наташа. - Подумаешь - помидоры! Посмотрела бы я на эту вашу теплицу, если бы не папино стекло…
- Вот это да! - искренне удивились девочки, и Наташа сама тоже удивилась своей обиде - раньше ее никогда не обижали Нюркины дразнилки. Нюрка и раньше часто поддразнивала ее, называла то "городской", то "картофельной".
Но тогда рядом с Наташей всегда была Аля.
А девочки обиделись за свою теплицу не сразу. Некоторое время все молчали - может быть, ждали, что же еще обидное скажет в ответ Нюрка. Тогда они, наверное, набросились бы сразу на нее, защитили бы Наташу. Нюрка же, прекрасно оценив обстановку, молчала - свой песенный голос берегла. Тогда все тоже молча разошлись, каждая к своему ящику рассады, и Наташа осталась одна. Никто не позвал ее, никто не предложил ей работать рядом.
И словно нарочно, в довершение всего заглянул в теплицу главный агроном. Наташа, конечно же, знала, что их, Сурковых, главный агроном знает и не любит по-ишутински. И хоть она была не Сурковой, а Солдатовой, по отцу, все равно в совхозе все звали ее Сурковой.
Агроному она попалась на глаза сразу, потому что стояла у входа, в проходе. Он скользнул холодноватым взглядом по ее новенькому платью, по чистым рукам, не занятым ничем, и Наташа с ним не поздоровалась.
- Ну, как? - спросил агроном у девочек, сдвигая на затылок соломенную шляпу. - Будем на Новый год свежие помидоры есть?
"Даже шляпу, как у Ишутина, надел, - неприязненно подумала про него Наташа. - Курятник!"
И пока девочки дружно и шумно изъявляли желание съесть на Новый год всю теплицу и даже еще у Тепличного прихватить кое-что, если своего не хватит, Наташа потихоньку, за широкой агрономовой спиной пробралась к выходу и ушла.
Она шла по тропке вдоль оврага, чувствуя все ту же неприятную холодную пустоту в руках. Но теперь это была какая-то другая пустота… Руки словно жалели, что так и не дотронулись ни до черной глянцевой земли, ни до светлых стебельков рассады…
Вздохнув, она свернула с тропинки и пошла краешком картофельного поля к станции, стараясь изменить походку и даже стянув с головы косынку, сегодняшний подарок, чтобы не узнала ее бабушка Дуся, если вдруг выглянет в окно или выйдет на крыльцо с ветхими перилами.
Посвежевшее от дождя солнце старалось по-весеннему блестеть на мокрых листьях полегшей ботвы на картофельном поле, но весеннего блеска не получалось. Наоборот, от мокроты этой веяло осенью, и было грустно. Того, июльского, поля с розово-лиловой дымкой от цветения в этом году она так и не видела, поле отцвело без нее. И чувство вины в Наташиной душе и пустоты в ее руках укрепилось прочно. Вот не ходила сюда, не полола сорной травы…
Может быть, если бы поле это лежало где-нибудь там, далеко, за лесом, где Князьевка, или за рыжими буграми, куда каждый день садилось солнце, этого чувства вины не было бы. Но поле начиналось почта у самого крыльца их дома, крайнего совхозного дома, стоящего на отшибе и смотрящего распахнутой всегда по утрам дверью в сторону Дайки.
Дом строил еще Наташин дед, нарочно поставив его на самой окраине совхоза. Он посчитал, что совхоз все равно потянется на пустырь, который был тогда на месте картофельного поля, к железной дороге, к станции, и дом обязательно окажется в центре усадьбы. Но на совхоз совсем с другой стороны неожиданно начал надвигаться город строящимся огромным заводом, и новые совхозные постройки сразу потянулись к нему, к автобусной остановке, к ровному шоссе и аккуратным молодым скверикам на окраине рабочего поселка, проглотившего деревню Соколовку. Потом пустырь, через который пролегла дорога от совхоза к станции, распахали, засеяли, и уж никто не мог строиться здесь. А дом Сурковых так и остался стоять - одинокий, у самого картофельного поля, упрямо повернувшись лицом к Дайке. И хоть дорога от станции к совхозу проходила в двух шагах от его крыльца, редко-редко появлялись поблизости прохожие. Скорые не останавливались в Дайке вот уже лет десять, только пригородные электрички да еще неторопливые пассажирские заглядывали сюда каждый день. Но все равно мало кто сходил на Дайке - через центральную усадьбу совхоза и через дальнюю, по местным понятиям, лесную Князьевку давно ходил из города по новому шоссе автобус.
Вот почему так редко появлялись прохожие на дороге, пролегшей мимо дома Сурковых. И машины мимо их дома тоже ездили редко. Тишина стояла все ночи за окнами - глубокая, неподвижная, ночная. Но зато в долгие и глухие зимние вечера и ночи никто не мог подобраться к дому бесшумно. Издалека со снежной дороги были слышны даже самые осторожные шаги: скрип-скрип-скрип…
Когда Наташе приходилось оставаться ночью одной (бабушка Дуся иногда заменяла заболевшую няню в круглосуточных яслях на Дайке), скрип этот часто будил ее по ночам. Это бабушка Дуся даже в самые сильные морозы прибегала со станции проверить, все ли в доме спокойно, не потревожил ли кто Наташин сон. Наташа, проснувшись, узнавала ее шаги издали. Бабушка подходила сначала к окну спальни, потом обходила дом кругом, задерживаясь у каждого окна, трогала ставни, потом поднималась на крыльцо, к двери, трогала ее. Потом скрип ее подшитых кожей валенок затихал, а иногда, часа через три, уже под утро, все повторялось снова.
Наташе же именно зимой здесь спокойно и хорошо спалось. За все эти зимы, за несколько десятков вечеров и ночей, проведенных ею в одиночестве в доме у картофельного поля, всего лишь один-единственный раз чужой, страшный человек вечером в сумерках подошел к их дому и постучался в дверь.
Но это было лишь один-единственный раз…