Всего за 89.9 руб. Купить полную версию
Густу на минутку кольнула ревность: как же так, эта тихоня Эмилия работает на заводе Георга и, вероятно, может встречаться с ним хоть каждый день, а ей – Густе, приходится сидеть в полной неизвестности в этих лесах, хотя именно она вынашивает дитя Георга.
Но Эмилия больше ни в одном письме не упоминалась, и ревность, не получив пищи, быстро прошла.
Читая и перечитывая эти листки, Густа сообразила, что Георг, скорее всего, даже не догадывается о её беременности. И она принялась строчить ответное письмо. Она писала, черкала и переписывала заново, пока в комнату не заглянула мама: "Ну что ты сидишь тут, полуночница. Все уж и спать легли, а ты так и не ужинала. Давай-ка, иди поешь и – спать. Утром, на свежую голову, небось дело лучше пойдёт".
Как всегда, мама была права.
И пока весь дом спал, они с мамой долго сидели, вполголоса обсуждая всё, что должно произойти, независимо ни от войны, ни от писем, ни от новостей. Нужно было готовиться к рождению ребёночка без отца.
Через неделю, когда папа снова вёз на рынок сыр, в кармане у него лежало и письмо для Георга. Он должен был узнать о ребёнке.
7
Вечером к ним пришли.
Лошадь, давно распряжённая, стояла в хлеву, а семья, умаявшаяся, как и всегда в базарный день, сидела за столом.
Дверь распахнулась внезапно и широко, впустив в натопленную избу волну снежного раннемартовского холода. На пороге возник человек, до бровей замотанный в какие-то шарфы. В руке он держал оружие. Густа намётанным глазом сразу распознала охотничье ружье "Модель 37" компании "Зауэр", превращённое незваным гостем в обрез. Короткий ствол на миг отразил блик от лампы и тут же уставился двумя неподвижными чёрными точками, как глазами, на сидящих за столом.
– Да тут, никак, веселье! И еда есть, и бабы!
Под рукой у державшего обрез в избу проскользнул второй, тут же длинной тенью метнувшийся в сторону от возможной линии огня. Цепким взглядом обежав комнату, он скользящим движением кинулся к закрытой двери, за которой спала малышка Марты. Марта протестующе вскрикнула и осеклась, увидев, что ствол, неизвестно как появившийся и у второго, направлен прямо на неё.
– А ну, заткнись! – грубо рявкнул длинный. – Дойдёт до тебя очередь, тогда и покричишь.
И он широко распахнул дверь. Ребёнок, разбуженный шумом, захныкал.
Убедившись, что кроме малыша в комнате больше никого нет, бандит рванулся к комнате Густы. Не сразу распознав в темноте, что и там никого нет, он вглядывался в пространство, казалось, бесконечно. Но в итоге, удовлетворённый осмотром, он повернулся к двери:
– Заходите, гости дорогие. Хозяева уж и стол накрыли, заждались, небось.
Бандитов оказалось трое.
Закрыв входную дверь, они торопливо разматывали свои шарфы, не опуская при этом оружия.
– Ты уверен, что больше никого нет?
Голос третьего показался знакомым и заставил Густу насторожиться. Она с нарастающим ужасом разглядывала лицо, до этого закрытое шапкой и большим воротником тулупа. Ошибиться было невозможно. В памяти немедленно всплыла история с кражами из оружейного магазина и придуманная ею же ловушка. Тогда в магазине была кровь. Сейчас она снова ясно видела соломенные, изрядно поредевшие волосы и узкое лицо. Вот только лицо это не было гладким, ото лба к скуле, пересекая глаз, тянулся бугристый неровный шрам, прищуривавший этот самый глаз в какой-то дьявольской усмешке. Без сомнения, это был тот самый ловкач-приказчик Иво. И было очевидно, что при необходимости он не только украдёт, но и использует оружие по назначению.
Длинный, бывший, видимо, главным в шайке, подошёл к столу первым. Пнув Кристапа так, что тот отлетел в угол, он немедленно уселся на освободившийся табурет.
– Ну что, хозяйка, – обратился он к охнувшей от ужаса маме, – принимай гостей. Видишь, мужики с мороза, устали, изголодались. Или вы уж от настоящих мужиков отвыкли? Сейчас напомним, вот только поедим поперва.
Мама, посмотрев на Кристапа, стонавшего в углу, поднялась:
– Садитесь, угощайтесь. Сейчас я чайник вскипячу.
Марту, метнувшуюся было к хнычущей дочке, перехватил, поймав за юбку, второй бандит:
– Повремени-ка, красавица. Посиди со мной.
И, усевшись на лавку, он силой посадил её к себе на колени.
– Ишь ты, борзый какой. Самую сдобную ухватил, – захихикал Иво.
Но вдруг затих, пристально разглядывая Густу своим навечно прищуренным глазом.
– А ведь я тебя знаю… – Задумчиво протянул он. – Это не твоей ли милостью я красоты лишился?
Густа с ужасом смотрела, как перекосилось и налилось кровью лицо, стремительно приближавшееся к ней.
– Нет, я и есть-то не смогу, пока на тебе не отыграюсь! – И мощная рука буквально выволокла её из-за стола.
Увидев выпирающий живот, бандит окончательно осатанел:
– Ах ты, сука! Небось шварцево отродье носишь, шлюха подзаборная!
Шквал грязных ругательств обрушился вместе с градом ударов. Густа, зажмурившись, согнулась, пытаясь прикрыть от ударов живот и уже совсем не понимала, что происходит. Страх и боль длились и длились. Окончательно потеряв голову, она слышала сквозь боль какие-то крики и шум.
В какой-то момент оказалось, что кричит от невыносимой боли она сама. Не в силах удержаться на ногах, она упала на пол и, получив жестокий пинок сапогом под ребра, ощутила, как потекла из неё жизнь, свивая по дороге в тугой клубок внутренности и унося с собой будущее дитя.
Но смерть, подойдя, казалось бы, вплотную, всё-таки отступила.
Сознание возвращалось. А с ним и непрекращающаяся жуткая боль. Густа с ужасом поняла, что она рожает прямо сейчас, вся избитая и израненная, здесь, на полу. Никого из домашних не было видно, но звать на помощь Густа не решилась. "Господь не позволит пропасть невинной душе, – подумала она. – А я уж постараюсь для дитяти". И, едва не теряя вновь сознание от жесточайшей боли, она постаралась прислушаться к своему телу, которое, повинуясь природе, выпускало на свет новую жизнь.
Детей оказалось двое.
Два маленьких комочка пищали, лежа рядом с ней на холодном – печка давно простыла – полу и нужно было, несмотря ни на что, вставать, чтобы позаботиться о них.
С трудом – ломило тело и очень кружилась голова, но Густа поднялась. Скинув мокрую от крови, липнущую к ногам юбку, она подхватила детей и унесла на свою кровать, где и оставила, чуть обмыв водой из чайника, давно простывшего, и завернув-закутав в тёплое одеяло.
Только теперь, убедившись, что оба ребёнка – мальчик и девочка – в безопасности, Густа сообразила оглядеться по сторонам. Вновь выйдя в большую комнату, она застыла, закрыв обеими руками рот, чтобы не закричать от ужаса. По дому словно прошёл ураган: стол и лавки были перевёрнуты, станок – мамина гордость – стоял, перекособочившись и едва не падая, а по ногам тянуло ледяным холодом из неплотно прикрытой двери. И что-то тоненько то ли скрипело, то ли пищало, Густа не могла разобрать. И никого не было видно.
Решив начать с очевидного, Густа плотно притворила дверь и разожгла печь. Ей, обычно такой проворной, это далось нелегко. Избитое и измученное тело двигалось так, словно она шла под водой. Чтобы не упасть, молодой женщине то и дело приходилось останавливаться, опираясь то на стену, то на печь. Обнаружив, что пальцам горячо, Густа увидела, что стоит возле уже изрядно нагревшейся печи, упираясь в неё руками. Видимо, она всё же отключилась. Заторопившись к детям, она заглянула к себе. Оба крохотных ребёночка спали, пригревшись в одеялах, откуда торчали два красных личика с сопящими носиками. Успокоившись, Густа пошла искать остальных.
В комнате Марты было темно. Но именно оттуда доносился тихий непонятный звук. Там обнаружилась мама. Вся в запёкшейся крови, она баюкала на руках Кристапа, молча, почти не шевелясь. Только время от времени из её горла с трудом вылетал тонкий сипящий звук. Кристап не шевелился совсем. Малышка Марты лежала в своей люльке тихо и, кажется, спала. Больше никого в доме не было.
Густа и сама не понимала, что ею движет, но самым важным сейчас ей казалось найти всех. Потом, потом она подойдёт к маме и поможет ей нянчить Кристапа, а пока – нужно торопиться найти папу и Марту. Наскоро накинув юбку и тулуп, она заспешила во двор. Уже за дверью стало понятно, что ураган прошёл и по двору: дверь в хлев была распахнута настежь, поленница повалена, а рядом с поленницей – Густа обмерла от ужаса – раскинув руки, лежал папа, у головы которого растеклась бурая, уже остывшая лужица. Папа лежал без тулупа прямо в снежно-грязной каше, уже схватившейся к вечеру ледяной коркой, и стонал. Подбежав к поленнице, она ухватила папу за руку и потянула к дому, скользя по грязи и чувствуя, как вновь бежит по ногам кровавый ручеёк. В глазах темнело, силы почти закончились, но папу надо было спасать, и она тащила из последних сил. В какой-то момент она почувствовала, что тащить, вроде бы стало легче. Откуда-то появилась Марта, тянувшая папу за другую руку. Так, вдвоём, сестры принесли отца в дом.
Сил больше не оставалось. Их не было совсем. Но на полу лежал раненый папа, за стенкой тихо сипела, баюкая Кристапа, мама, и целых три маленьких человечка тоже нуждались в заботе. И больше не было никого, кто мог бы чем-то помочь. Отступать было некуда. Не говоря ни слова, сестры принялись спасать то, что можно было спасти.
К ночи масштаб бедствия стал ясен.