Трилогии Германа дома нет, да и едва ли она помогла бы сейчас. Нужно что-то другое. Что? Например, что-нибудь про клятву Гиппократа. Где взять? Да в какой-нибудь энциклопедии! Лучше даже - в детской. Аркашка хоть и не ходит еще в школу, а читает хорошо - и книг ему Рита напокупала целый шкаф. Вот замечательная книжка: "Скажи мне "почему"?". Так, так, посмотрим. Ага! Кто был первым врачом? Действительно, есть про Гиппократа. Кстати, написано, что одним из первых врачей в Древней Греции был человек по имени Эскулап. Во дают! Это же бог врачевания, причем Эскулапом его называли древние римляне, а у греков, как известно, он был Асклепием. Бедные дети!
Рита подчеркнула ручкой (карандаша под рукой не оказалось) все, что можно использовать в сочинении. Но этого было мало. Вот, помнится, книжка хорошая есть, ее известный хирург написал - Амосов, кажется. Ну да, как же она могла забыть?! "Мысли и сердце" называется. Вот какая книга должна лечь в основу сочинения! Только придется ехать за ней в библиотеку. Не хочется, но ничего не поделаешь: Рита уже поняла, что без этой книжки она ничего не напишет.
В троллейбусе, слава Богу, не было толкучки. Можно было даже сесть, что Рита и сделала. Свободных мест больше не было, и она с беспокойством поглядывала на дверь - в надежде, что старушек не будет и вставать не придется.
Вошла женщина околопенсионного возраста, встала рядом с Ритой и выразительно на нее посмотрела. У женщины было лицо певца Александра Серова и, как оказалось, красивый низкий голос, играя которым она спросила:
- А вас, девушка, не научили в школе уступать место старшим?
Рита встала.
- Научили. Пожалуйста. - И даже улыбнулась, благодарная за "девушку".
Она заметила, что если в троллейбусе ее с утра называли женщиной, то настроение бывало на весь день испорчено. Назвавший или, чаще всего, назвавшая долго вспоминались Рите, в ней бурлили недовольство и возмущение по поводу их серости и необразованности. А может быть, это была обыкновенная обида и понимание того, что на девушку она уже действительно не тянет. В любом случае она чувствовала, как в ней идет процесс накопления отрицательной энергии. А Рита считала, что должна излучать только положительную. Она была уверена, что любит людей (это Лена Зорина ей внушила накрепко), и когда не любила по какой-то причине, то испытывала беспокойство, тревогу и недовольство собой.
Память часто подсовывала к месту и не к месту гамзатовские строчки: "Люди, люди, высокие звезды, долететь бы мне только до вас". Последнее время они, эти самые строчки, пожалуй, все чаще звучали иронично. И тогда Рите приходилось признавать, что с любовью к людям у нее как-то не все в порядке. Иногда ее, любви то есть, вовсе даже и нет. Потому как любить-то - не за что. Но строчки про высокие звезды не забывались. Красиво. Когда-то давно, в школьно-пионерском детстве, в годы благословенного для простых смертных застоя, она выписала их в блокнотик, где был и Горький со своим человеком, который звучит гордо, и Чехов - со своим, в котором все должно быть прекрасно.
А про Чехова, между прочим, недавно в "Комсомолке" такую гадость напечатали. Письма его о том, как "употреблял" он японских проституток. Со всеми подробностями. Рита была страшно возмущена. Делясь своим возмущением с Сашей, она кричала:
- Зачем, зачем нам это нужно знать?!
- Не хочешь, не читай, - флегматично отвечал муж Саша, валяясь на диване после работы и просматривая уже прочитанную Ритой "Комсомолку".
- Нет, ты не прав, ведь что-то они хотят сказать этой гадостью!
- Что он был такой же человек, как все.
- Они готовы опорочить, приземлить любого. Вот и до Чехова добрались! - кипятилась раскрасневшаяся Рита.
- Ну а если это правда? Они ж не придумали. Нечего ему было об этом писать, хоть и в письмах. - Саша тоже поддался пылу спора и даже приподнялся на локте, отложив газету в сторону.
- Но это мерзко, мерзко, мерзко! - вопила Рита.
- В Москву, в Москву, в Москву, - ответил Саша, не выдержав патетики жены, склонной, по его мнению, к излишней экзальтации.
- Дом книги, - сказала водитель троллейбуса трагическим голосом героини мексиканского телесериала и отвлекла тем самым Риту от ее грустных размышлений о равнодушии мужа, о милом ее сердцу Чехове и несправедливостях, творимых неблагодарными, циничными потомками. Следующая остановка была ее.
Она целых полгода не была в этой библиотеке: пользовалась в основном областной. Эта же, городская, была бедновата, но находилась она гораздо ближе, и иногда Рита заглядывала сюда. Чаще - в читальный зал, когда нужно было что-нибудь отыскать в периодике.
На абонементе сидела немолодая библиотекарша, с которой Рита никогда раньше не сталкивалась. Рита, протягивая читательский билет и паспорт, попросила перерегистрировать ее и сразу же спросила про книгу Амосова. Библиотекарша буркнула что-то непонятное, Рита не расслышала.
- Что вы сказали?
- Сдали ее недавно, на полке посмотрите.
- В художественной?
- А в какой же? - спросила-ответила библиотекарша.
Рита отправилась к полкам.
- Женщина!
Рита не оглянулась.
- Женщина, я к вам обращаюсь! - громче крикнула библиотекарша.
- Вы мне? - откровенно удивилась Рита. Вчера, когда она была в сберкассе и снимала по доверенности пенсию свекрови (та все лето проводила на даче), операционистка (так, кажется, называют в сберкассах тех, кто не деньги выдает, а все оформляет), обращаясь к ней, сказала: "Маргарита Александровна, вы не могли бы переписать расходный ордер? Сумма пишется с большой буквы". Рита тогда удивилась не меньше, чем сейчас. Откуда девушка в сберкассе знает ее имя-отчество? Хотя чему тут удивляться - документы-то у нее в руках! Поразил, видимо, сам факт вполне естественного в данной ситуации, если вдуматься, обращения по имени-отчеству.
"Дожили, - думала потом Рита, - норму воспринимаем как подарок судьбы, как майский праздник и именины сердца. Привыкли к рыночно-троллейбусному "женщина" и удивляемся, когда к нам обращаются по-человечески".
Но вот в библиотеке-то имя-отчество звучало бы более чем уместно: все-таки обитель культуры и просвещения.
- Женщина, - в третий раз это звучало уже просто невыносимо, - вы работаете?
Рита вспомнила, что в читательском билете у нее не указано место работы. Что ж, не грех и сказать. В ответ на жлобское обращение (слово "жлобский" в Ритином лексиконе до сегодняшнего момента не значилось, а тут вдруг зазвучало - и довольно отчетливо).
- Запишите, пожалуйста, - сказала она демонстративно четко, - доцент кафедры методики преподавания русского языка педагогического университета.
Представлялось, что библиотекарша просто умрет от почтения, но та и бровью не повела, сухо переспросила, записала и углубилась в свои дела.
Рита внимательно пересмотрела все книги на полке на букву "А". Амосова не было. Она вернулась к стойке.
- Вы знаете, нет там книги, - сказала она почему-то виновато.
- Посмотрите на столе у стены, в неразобранных, - сказала библиотекарша, продолжая что-то писать.
Рита поплелась к столу, заваленному книгами. По правде говоря, она уже очень устала, воспринимая свой в общем-то не слишком уж длинный и не слишком уж острый диалог как целую схватку с грубой и недоброжелательной библиотекаршей. Будет что обсудить с Леной Зориной.
- Сначала о внешности этой стервозы расскажу, - думала Рита. - Пожилая, несимпатичная…
- Поэтому и окрысилась на тебя, - скажет Лена.
- И без того тоненькие губы, естественно, поджаты.
- Представляю, - это Лена.
- Знаешь, Лен, не могу представить, чтобы она улыбалась или, тем более, хохотала.
- Такие не хохочут, - готовно подтвердит Зорина.
- А головка у нее…
- Змеиная, - вставит Лена.
- Гладенькая такая, челочка ровненькая. Волосы крашеные, черные. А в глазах - ни-че-го! - вот как бы Рита сказала.
Но тут же подумалось:
- Нет, не ничего. А злобность, плюс недоверие, плюс раздраженность, плюс недовольство, плюс нелюбовь ко всему человечеству. Вон сколько всего!
Так что фразу "в глазах - ничего" Рита, пожалуй, забирает обратно.
Представляя себе обсуждение с Леной Зориной противной библиотекарши, Рита перекладывала книги. Амосова не было.
- Здесь тоже нет! - крикнула она, выглянув из-за стеллажей.
Библиотекарша недовольно сверкнула глазами, вышла из-за стойки, направляясь к надоедливой читательнице. Рита уже за два метра чувствовала ее сверхотрицательную энергию и плохо скрываемую ненависть к себе-вертихвостке.
Библиотекарша ловко перекидывала книги на столе, а Рита стояла рядом, как двоечница, не зная, куда деть руки, стесняясь своей слишком короткой юбки и открытой майки.
- Вы хорошо здесь посмотрели? - грозно, как показалось Рите, спросила врагиня.
Рита, преодолев комплекс клиентки службы быта, неуклюжей и виноватой уже в том, что она о чем-то смеет просить, осмелела и с вызовом сказала (вызов она, впрочем, постаралась слегка притушить):
- Как могла.
- Да вот же она! - торжествующе объявила библиотекарша, твердо уверенная в том, что правда на ее стороне. - Вот она! - чуть не тыкала она в нос растворившейся снова в своей беспомощности Рите. - Как могла-а, - издевательски, передразнивая Риту, протянула библиотекарша. Затем ехидство сменилось категоричностью: - Значит, так она вам нужна!