Своевольная она у нас росла, сам знаешь. Помнишь, ты всегда вроде как в шутку говорил: "Мы не позволим тебе делать так, как захочет твоя левая пятка!" А она только всегда так и делает. Пятка ли или еще чего, не знаю. Слов-то твоих простить не может. "Давили вы на меня всегда, - говорит, - и воспитывали. А ребенка нужно любить и баловать". Баловать. Ударение надо ставить на последнем слоге. Все кругом неправильно говорят: баловать, избалованный. И по радио, и по телевизору. Серость кругом да необразовщина. А вот еще - "убираться". И в передачах во всех, и в сериалах. Ни разу не слышала, чтоб кто-нибудь правильно сказал, без "ся". Я всегда ученикам говорила: убраться - это "выйти вон", запоминали, правильно говорили. А сейчас, наверное, никто и не учит. Всем наплевать, зарплату учителям не платят, они и работают так же. Да и сами-то говорят кое-как. Почти все в нашей школе: класс "с углубленным изучением…" Тьфу! "Мусоропровод", "свекла"… А "позвонишь"? Это ж просто бедствие какое-то!
Что это я расселась? Уж скоро все придут. Да вроде есть там на ужин-то: рис утром еще сварила, колбасы Иринка вчера купила. Ну и ладно…
Вот ты думаешь, удастся ее уговорить, чтобы она институт не бросала? Нет… На нее все мои доводы, как красная тряпка на быка, действуют. Сразу кошки в дубошки, орать начинает, чуть ли ногами не топает. Не понимаю я, мол, ничего. А она понимает. В дверь звонят. Света, наверное, из института пришла. От этой хоть пока никаких сюрпризов. Пойду открывать.
Что, ты думаешь, Ирка мне вчера заявила?
- У меня, - говорит, - патологическое отсутствие чувства долга. Я ничего из долга делать не могу и не буду!
- А долг перед детьми, перед семьей? Перед Родиной, если хочешь?
- А нет никакого долга, - говорит, - ни перед кем. И быть не должно. Есть любовь, привязанность, интерес - вот и все. И к детям, и к Родине, и к работе, и к мужу.
- Так, знаешь, до чего дойти можно? - Это я ей.
- До чего? - спрашивает и губы кривит насмешливо.
Это на нее "давили" и ее "воспитывали", а не любили и не баловали. Не "додавили", значит. Раз она такая независимая. Без тормозов. Без долга. Слава Богу, Светочка не в нее. В Женю больше. Он тоже, конечно, не подарок. Молчит и молчит. Ванна подтекает, раковина на кухне на честном слове держится, замок у входной двери барахлит. У тебя все в руках горело. Зато не пьет почти. И меня не обижает. От Иринки натерпишься больше. А он, когда выпьет, все расскажет. И с ним всегда можно поделиться. Он трезвый-то и не говорит особо, а хоть слушает. Ирка-то ничего не хочет слышать, начнешь ей про учеников ли (встретила кого или позвонил кто), про события ли в стране, а она только:
- Мама, ну неужели ты думаешь, что мне это интересно?
- А что же интересно-то?
- Все остальное, - говорит. И поскакала. Все на бегу, все на ходу: то в театр, то на концерт. Дома не удержишь. Женя-то не любитель всей этой канители, ему бы дома у телевизора полежать и чтоб никто не трогал. Он и отпускает ее одну. Что за жизнь? Мы с тобой везде вместе ходили. Может, нечасто, но всегда только вместе.
А ведь диссертацию он ей сделал. Думаешь, она бы без него защитилась? Там ведь не только ум - там сколько труда должно быть вложено. Она насочиняет… Сидела тоже, правда, много, из библиотек не вылезала и в Москву сколько ездила, в Ленинскую (или как там ее теперь называют)… Так вот. Насочиняет-насочиняет, все на разных листочках, все исчеркано.
- Жень, попечатай! - кричит с кухни. На ходу жует, в театр или еще куда собирается.
- Ты бы подиктовала. - Это он. Робко так, особо и не надеясь.
Она подлетит к нему: "Женечка, миленький, Женечка-солнышко, ты же сам прекрасно разберешься! Ну пожалуйста!" Почмокает его и побежит. Бабушка моя (царство ей небесное) сказала бы: "И-их, босомыка!" Ирка больно это слово любит, всегда вспоминает. Знает, что к ней уж очень подходит. Или вот еще бабушкино - "колотырка". Тоже про нее. И в кого она такая? Умом, разворотливостью - в тебя, а легкомыслие такое откуда взялось? Она всегда говорит: "Это звезды!" Вот и весь сказ. Начитались гороскопов, и черт им не брат. Мы тогда ничего про это не знали. Зато про долг знали и про обязанности знали. А эти… Так, пустота одна!
Телефон зазвонил. И звонок какой-то теперь не такой.
Это Клава. "Чего не звонишь?" - спрашивает. А чего звонить? Про Ирку, что ли, рассказывать? Как скажешь? Как объяснишь? Была преподаватель института, еще бы чуть-чуть - доцент. А теперь кто? Никто. И звать никак. А уж про то, что она задумала, и вовсе надо молчать. Смеется вроде. "Писательницей, - говорит, - стану". А сама ведь и вправду так думает. Вроде умной все считают. Считали. Господи… Книжки-то наших местных писателей и не покупает никто. Вон Сашка Агафонов - наш, из Озерков, помнишь? - писатель, известный. А книжки его уценяют и уценяют, хоть даром забирай. Я видела в магазине: написано было - "пять тысяч", потом зачеркнули, написали - "одна тысяча", а потом - "пятьсот рублей". Это теми еще деньгами, с тысячами. Я ей про это рассказываю. А она только хохочет:
- Я, мам, не такой писательницей буду!
- А какой же?
- Увидишь. - Чмокнула меня в щеку на ходу и, как всегда, куда-то помчалась.
Ох, и рассердиться на нее не получается. Ведь я сначала про все это и слышать не хотела. А теперь вроде и смирилась. А что сделаешь? Заявление так ведь она и подала. Вчера. Это среди года! Кто ж так делает? Ты доработай. "Не могу, - говорит, - хоть режьте!" Кто ж ее резать будет? И завкафедрой к ней хорошо относилась. И уговаривала ее как. А она всем в душу плюнула. Мне-то ничего не сказала, как все было. "Нормально", - говорит. А Жене рассказывала, я слышала. "Потоптали меня слегка", - вроде смехом сначала. А потом: "Правда, сказали, что это я их топчу". Правильно сказали. А как еще скажешь? Только свое "я" и понимает, а на всех наплевать. Одно заладила: "Не могу - и все. Могла бы - работала".
Вот так мы, Толя, и живем. Ой, ну ладно. На рынок пойду, потом обед надо успеть приготовить.
Знаешь, а я ведь вчера снова номер наш набрала. Случайно получилось. Уж к вечеру. Я и на рынок сходила, и приготовила все, и убрала. Дай-ка, думаю, Клаве позвоню. А набрала наш телефон. У Клавы-то на одну цифру отличается. Помнишь? А там отвечают. Мужской голос. Незнакомый.
Я говорю:
- Это квартира Сениных?
А мне в ответ:
- Нет, вы ошиблись.
Я:
- Это такой-то номер?
А он:
- Нет.
И называет наш, ну, в смысле, старый. Я так и обомлела. А он трубку не кладет. Я и сказала, что это наш номер был. А он: что ему вчера только подключили. И начал говорить, говорить. Один, наверное, живет. Все рассказал. Что на очереди давно стоял, уж и надежду потерял, теперь ведь все за деньги, плати - получай. И вдруг приходит ему открытка: ваша очередь подошла. И написано, платить сколько: миллион четыреста (это он старыми еще назвал). А так-то две тысячи шестьсот (это уж новыми) платят все, кто телефон без очереди хочет. Он заплатил. Подключили.
Ну вот… Говорил этот мужик, говорил - и вдруг спрашивает:
- А вас как зовут?
А мне чего выкаблучиваться?
- Татьяна Михайловна, - говорю.
А он:
- А меня Петр Григорьевич. Вот и познакомились. А вы мне еще позвоните?
И ведь, знаешь, правильно сказал: "позвоните". Хотела сказать: "Да еще чего не хватало!" Но зачем обижать человека? Сказала, что позвоню как-нибудь. По голосу и по манере видно - интеллигентный мужчина. Нашего, наверное, возраста.
Вот я всегда думаю: неправильно все, вместе умирать нужно. Лежали бы сейчас с тобой. А они тут - как хотят!
Поверишь, как в коммуналке живем. Весь день одна. Ну да это ладно - кручусь, не замечаю. А вечером - все по своим конурам. Из Светы слова не вытянешь. "Как в институте?" - спрашиваю. "Нормально", - отвечает. Поговорили. Ирина, когда дома, закроется в своей комнате, лишний раз поговорить не выйдет. А уж если появится - то обязательно с выговором: картошку не так почистила, кашу не ту сварила. Женя говорит, только когда выпьет. Генка заходит, когда что-нибудь нужно.
Вот и сижу тут одна в кресле. Телевизор надоел, все одно и то же. "Комсомолку" читать тоже уж невмоготу, сплетница - а не газета, а других они не выписывают. Книжки… Да уж начиталась в своей жизни. Быстрей бы апрель, там огород начнется. Нина с Сашей тоже ждут не дождутся. Да им и сейчас неплохо, вместе-то. Хорошо они встретились. Да… И так бывает. Нина хорошего мало видела со своим Колей. Нам-то обижаться на него не за что. Любил наших детей. Это они Нине - племянники родные, а ему - кто? А вот любил, всех троих. Пил - это да. Когда Нина его похоронила, хорошо зажила, спокойно. Но его только добром вспоминала. И никого не хотела, никого. Сколько ее пытались знакомить, а она все: да зачем мне тут какой-то мужик чужой? Слышать даже не хотела. А тут Саша… У него жена тоже умерла. Нина-то лет пять или шесть одна прожила, а он жену год как похоронил. И ведь как зажили! Душа в душу. Мы тогда и огород сразу взяли. Вместе. И сарай Саша построил на всех. Завидуют нам: дружно вы, сестры, живете. Так и не бывает, говорят. Только они-то, Нина с Сашей, вместе, а я - все равно одна. Везде - одна. И когда ты меня заберешь?