Только бы донести прорывающиеся всхлипы до дома. Быстрее, быстрей! Олькина рука выскользнула из безвольных пальцев: осталась гулять во дворе с соседской девочкой, и соседка на скамейке - присмотрит. Слава Богу!
- Ключ, ключ, да где же он, черт возьми?
Трясутся руки, ключ дурацкий или замок дурацкий - все равно. Все плохо. Все! Наталья открыла, а потом закрыла дверь, кинулась на диван и хотела так же долго и с чувством, как это было утром, порыдать. Снова вспомнилась бабушка, которая любила, качая головой и поджимая губы, напевно-горестно рассказывать после очередных похорон в деревне: "А она-то уж, бедная, кричала-то как, кричала, убивалася". У Натальи никто не умер, но убиваться было от чего. И она это делала истово, с душой. Но сейчас, не дойдя до разгара оплакивания своей былой положительности, горькой головушки и предстоящей неизвестности, она вспомнила. И остановилась.
Вспомнила: вчера, когда еще не было этого звонка, а было только все остальное, от чего она раз в день устраивала самой себе один большой плач и несколько маленьких, пришла соседка Вера. Говорить с ней, собственно, было не о чем. Чуть-чуть - о тряпках, слегка - о дорогом рынке, ну и, как водится, - о детях. И Вера принялась рассказывать, как у ее двоюродной сестры полгода назад умерла дочь, пятнадцати лет. Вышла от подруги на улицу и упала. Сердечная недостаточность. Вера начала подробно описывать то, что было с матерью, не опуская душераздирающих подробностей.
- Замолчи, Вера, прошу тебя, - глухо простонала Наталья. Кроме душащих слез, был душащий стыд. Они переплелись между собой и жестко сдавили горло - так, что даже рыданиям было не прорваться.
Она закрыла за соседкой дверь и прислонилась лбом к ее прохладной поверхности. Замерла. Застыла. Вот это - горе. А она…
- Господи, да если с Олькой что - разве выживу, разве смогу?
"Выживу - не выживу". И Ему - так же, всегда: "Я без тебя не выживу!"
Сколько раз за эти полтора года приходила мысль - не жить. Невропатологу, к которому все-таки пришлось обращаться (психотерапевта у них в гарнизоне не было), она так и сказала - "мания самоубийства". Хотя "мания" - это, наверное, как-нибудь по-другому, когда знаешь, как это сделать, видишь это вполне реально. А она - не видела. Даже когда в голове звучало слово "повеситься", она не могла представить ни веревки, ни стула, ни тем более своего качающегося тела. Невропатолог выписал какой-то антидепрессант. Наталья исправно пила маленькие розовые таблетки, от которых "не жить" хотелось еще сильнее. Вместе с тем она твердо знала, что никогда ничего с собой не сделает. Не сможет. И проклинала себя за то, что родила дочь, из-за которой должна теперь неизвестно зачем тянуть эту лямку, и ужасно сердилась на маму, которая не будет слишком сильно рыдать у гроба, а просто будет повторять, когда приблизится час выноса: "Ну куда же, ну куда же, куда?" Именно так было, когда хоронили отца. И Наталья тогда плакала уже не над ним, а над мамой, потому что боялась, что та сходит с ума.
В одну из ночей, наполненных, как всегда, мыслями о невозможности своего существования, Наталья, поворочавшись и решив не мешать спать мужу, когда-то любимому, а теперь только любящему, тихо выползла из-под одеяла и вышла посидеть на кухне со своим горем. В голове у нее возникло тогда несколько фраз, которые она сразу же окрестила белыми стихами. И записала, разумеется. Она всегда записывала то, что казалось ей значительным. Это - было значительно. А может быть, просто красиво. Наталье захотелось прочитать то, что было тогда написано. Она слезла с дивана, как слезают с чего-нибудь высокого, некрасиво и неловко. Подумала об этом. Ну и пусть. Никто не видит. Вытащила из серванта целлофановый пакет ("архив любви" - как с некоторых пор, а точнее, с сегодняшнего утра, вертелось в голове). Там были две общие тетради, которые Он исписал, когда она была в прошлом году в отпуске, десятка четыре писем, программка спектакля, который они смотрели в Североморске, куда вместе ездили в командировку. И мятая бумажная салфетка тоже была там.
Тогда, на кухне, ей попался только простой карандаш, но она и им сумела написать довольно красиво. И все вместе: эта мятая салфетка и эти чуть-чуть уже стершиеся карандашные строчки - выглядело небрежно-мило, что не совсем вязалось с тоном написанного.
В минуты, когда одна,
Когда сжимается сердце
От невозможности помочь
Всем, кому плохо, одиноко,
Кто унижен,
Когда сжимается сердце
Оттого, что твоя дочь, твоя кровиночка.
Может быть кем-то когда-то
Жестоко обижена - и ты не в силах уберечь
ее от этого, -
Понимаешь, что ты совершила преступление,
Родив ребенка на эти муки,
Которые называются жизнью.
Однако никогда не приходит в голову
Обвинить в этом свою мать,
Хотя так часто хочется расстаться с жизнью.
И знаешь, что могла бы сделать это без труда, -
И только твой рожденный уже ребенок
Держит тебя.
Что это, Господи? Зачем это все, Господи?
Наталья внимательно перечитала написанное два раза подряд и подумала, как здорово у нее получилось. Ну а что? Ну была бы это не она - а Тургенев (почему Тургенев, у которого были не белые стихи, а стихи в прозе, - она не задумалась). И все бы восхищались. А поскольку строчки принадлежат ей, никому не известной Наталье, то и ценности никакой не имеют. Несправедливо как.
Хотя, если честно, она никому не рискнула бы показать эту мятую салфетку. Ни тогда, ни сейчас. Хотя очень хотелось. Все: и красивая, импульсивная Светка, и разумная Галка, и Вероника, невозможная интеллектуалка, которую она боготворила и побаивалась, и даже Он, кто любил все, что от нее исходило, - все они заподозрили бы ее в чем-то таком, чему она затруднялась дать название. Они бы подумали, что она кокетничает и привирает. Это было не так. А они бы все равно подумали.
Наталья положила мятую салфетку в пакет и вытащила из него общую тетрадь: дневник номер один. Ей захотелось почитать и повспоминать.
Вспомнить было что. Например, как они первый раз встретились. Наталья, услышав по радио, что Дому офицеров нужен культорганизатор, помчалась туда сломя голову. Она окончила режиссерский факультет института культуры и страстно рвалась на работу. Ее, то есть работы, не было. И Наталья тосковала и часто потихоньку от мужа плакала. Жалея себя, она думала о том, что роль жены подводника, конечно, довольно эффектна, но она, Наталья, создана для другой. И эта другая ей часто снилась ночами. Огромный зал, сцена, идет репетиция концерта или какого-то массового действа. Наталья, сидя в зале, отдает распоряжения. Ее не устраивает то темпоритм, то освещение, то музыка. И все-все зависит от нее, поэтому она часто вскакивает, бежит на сцену, размахивая руками и объясняя что-то на ходу. Наталья просыпалась и снова плакала. От нереализованности.
Замирая, надеясь и не надеясь, она несколько раз заходила в ДОФ, чтобы спросить, нельзя ли к ним устроиться хоть кем-нибудь. И всегда попадала на важного усатого лейтенанта, который в первое посещение равнодушно, а в остальные - раздраженно отвечал, что им никто не требуется. Она понимала, что если бы даже и требовался, то устроиться можно было бы по большому-большому блату. Его, то есть блата, не было. Значит, и надежды - тоже. Но раз объявили по радио, значит… Значит, блатных нет. Кончились все блатные! И простые смертные могут претендовать. "Ура!" - сказала себе Наталья, надела к повседневным джинсам новый бежевый пиджак и резво поскакала в ДОФ, который был рядом, через дорогу.
В комнате с надписью "Инструкторская" все тот же лейтенант сказал, что такие вопросы решает только начальник. Начальника ДОФа она как-то видела давно и издалека: маленький и толстый.
Кабинет с табличкой "Начальник Дома офицеров капитан третьего ранга Самойленко В.Г." был закрыт. Наталья решила ждать. И стала рассматривать нарядные стенды. Недавно к ним во Вьюжный приезжал командующий Северным флотом, и перед его приездом везде наводили грандиозный марафет. ДОФ, видимо, не остался в стороне. Стенды, судя по всему, сделали совсем недавно. Никто еще не успел ничего никому пририсовать. И слов плохих написано тоже не было. Наталья думала: как бы было хорошо, если бы командующий приезжал почаще. Во-первых, в магазинах появились продукты. Даже мясо можно было купить почти без очереди. Во-вторых, городок сразу преобразился. Ободранные дома покрасили веселой желтой краской. Привели в порядок помойки, то есть стали регулярно вывозить мусор. И даже газоны разбили на площадях перед ДОФом и перед штабом. Вырасти на камнях, конечно, к приезду большого гостя ничего не могло. Но хитрые гарнизонные начальники придумали совершенно потрясающую вещь: из тундры привезли дерн, красиво его уложили, вокруг соорудили бордюрчики. А чтоб трава до приезда начальников не засохла, ее любовно поливали утром и вечером из шлангов пожарных машин. Правда, после приезда (и уезда, естественно) командующего про газоны забыли. И трава через несколько дней превратилась в сено.
- Девушка, а что это вы здесь делаете? - раздался за спиной веселый голос. С тех пор как Наталья видела начальника ДОФа, он не подрос. И не похудел. Поэтому она сразу поняла, что это тот, кто ей нужен. И именно поэтому ужасно растерялась и начала нести все подряд. Что стенды в ДОФе красивые. Что у них, видимо, хороший художник. Что она живет рядом с ДОФом, через дорогу. И что ее чуть не унес ветер, когда она сюда шла. И что она хотела бы у них работать. Вот.