А произошло вот что: в тот самый момент, когда все вскочили и через мгновение ринулись к двери, Пушок, этот ласковый и приветливый щенок, вдруг рванулся вперед и молча, яростно набросился на Эде. Позже господин Розмайер уверял, будто Пушок вцепился прямо в горло Эде, хотя, по правде говоря, он хотел его схватить всего-навсего за штаны. По всей видимости, он решил, что этот самый Эде, от которого так неприятно пахнет, виноват во всем случившемся. Ну, а коли так, разве можно дать ему убежать! Эде в ужасе пытался укрыться за папашиной спиной, но тот не обращал внимания на оскалившегося Пушка. Он пробивался к двери, отшвыривая в стороны тех, кто встречался на его пути…
Но охватившая людей тревога была напрасной - взрыва не последовало. Те, кто уже добрался до верхних ступеней лестницы, снова спускались вниз, уверяя с виноватой улыбкой, что ничего страшного не произошло.
Вот тут-то господин Розмайер и обрушил весь свой гнев на щенка. Он начал кричать, что эта гадкая тварь, этот страшный, кровожадный зверь хотел перегрызть горло маленькому Эдушке! Да и не мудрено: разве можно ожидать иного от такой собаки, которая так и льнет к лицам с желтыми звездами. Он разделается с ней, убьет, растопчет, а если нет, то завтра же сообщит немцам и живодеру о ее существовании.
Пушок, этот "кровожадный зверь", скосив глаза и склонив набок голову, удивленно слушал некоторое время господина Розмайера, а затем залился звонким лаем. Как ни успокаивал его Габи, он не переставал лаять. Только вой сирен, возвестивших о том, что опасность миновала, положил конец перепалке между Пушком и господином Розмайером. Но даже после отбоя, когда господин Розмайер уже поднимался по лестнице, он то и дело оборачивался назад, что-то выкрикивая. А Пушок в ответ злобно рычал.
Старший по дому Тыква подошел к родителям Габи и заявил, что они непременно должны избавиться от Пушка. Однако отец возразил ему, сказав, что Пушок еще щенок и не может отвечать за свои поступки и что он не намерен избавляться от него лишь потому, что тот не любит господина Розмайера. В конце концов, если бы стали избавляться ото всех, кто не любит господина Розмайера, то уцелели бы в доме очень немногие.
- Собственно, чья эта собака? - презрительно фыркнул господин Тыква.
- Моего сына, - отрезал отец.
- Шефчиков, и Денеша, и Дюрики, - дополнил Габи.
- Так… - многозначительно протянул господин Тыква. - Ну, тогда сами дети и отдадут ее куда следует.
И, громко топая, он ушел.
Но суровый приговор господина Тыквы никто не привел в исполнение. Когда Габи и его родители выбрались из подвала и проходили мимо огромной кучи песка, высившейся посреди двора, Пушок вдруг ни с того ни с сего заупрямился и начал жалобно скулить.
Песок, который привезли во двор несколько дней назад, предназначен был для тушения пожаров при бомбежках, но Габи и его друзья считали, что он, скорее, пригоден для создания крепостей. В тот день, под вечер, они построили очень красивую крепость, и Пушок заскулил как раз у входа в эту крепость. Отец подумал, что Пушок заметил там своего недруга, Мурзу, и поэтому осветил фонариком крепость. Никакой Мурзы там не оказалось, но Габи обратил внимание, что красивая, высокая и очень прочная башня крепости бесследно исчезла. Он хотел было подойти поближе посмотреть, но Пушок заскулил еще громче и вцепился зубами в Габин ботинок.
- Погоди, - остановил его отец, - собака чувствует что-то неладное.
Пушок отпустил Габин ботинок и радостно завилял хвостом, как бы подтверждая слова отца.
Тем временем подошли к ним трое Шефчиков, Денеш и Дюрика, но Пушок тоже никого из них не подпустил к песчаной крепости. Дюрика громко засопел и захныкал, что хочет забрать обратно свое ведерко, которое забыл вчера вечером в крепости.
- Не ной, Дюрика, - послышался в темноте заискивающий голос Эде, - я сейчас его принесу.
И Эде - надо же показать ребятам, какой он храбрец! - шагнул вперед.
Пушок только этого и ждал. Оскалившись, он загородил дорогу Эде.
- Эта собака взбесилась! Ее надо пристрелить! - заорал господин Розмайер и, схватив Эде за руку, потащил за собой.
Вскоре все разошлись по домам. Габи тайком пронес Пушка к себе на постель и, называя его умницей, стал ласково гладить. А Пушок в благодарность все норовил лизнуть Габи в щеку. Так они и заснули.
Утром их разбудил громкий стук.
Когда мама открыла дверь, Габи услышал голос господина Розмайера: речь шла о Пушке. Тогда он быстро сунул щенка под подушку и притворился спящим. Едва он успел это проделать, как в комнату ввалился господин Розмайер и загремел:
- Габи, где твой щенок? Я принес ему немного костей. Ведь он спас нам жизнь.
Сон у Габи как рукой сняло. Он подскочил на постели и взволнованно спросил, что произошло.
Господин Розмайер рассказал, что бомба, вой которой они вчера слышали, упала посреди двора, врезалась в песок, завязла там и не взорвалась. Она и посейчас еще лежит в песке. Спасибо, что Пушок никого к ней не подпускал вчера вечером, а то бы бедняжка Эде непременно погиб. Да и не только Эде, а все жильцы взлетели бы на воздух, если бы не Пушок. Так что, возможно, собака получит награду. Бомба уже огорожена, скоро приедут саперы и обезвредят ее. Но как бы то ни было, виновник торжества - Пушок, вот потому-то он и принес ему немного костей…
Таким образом, Пушок был полностью оправдан и помилован. Однако сам Пушок никак не реагировал на эту радостную весть и даже не высовывался из-под подушки до тех пор, пока Розмайер не распрощался и не ушел. Только тогда он со- скочил на пол и набросился на кости, но Габи готов был поклясться, что, грызя их, Пушок все время косился на дверь.
После этой приятной неожиданности Габи навестил доктора Шербана и спросил еще раз, как называются те самые кровяные… шарики, что ли? Господин Шербан поинтересовался, зачем это ему понадобилось знать, и Габи ответил, что человек должен знать все, в том числе и то, как называются эти кровяные… Тут, конечно, Габи схитрил и не сказал доктору, что собирается создать боевую группу, для которой нужно подыскать подходящее название.
А такую группу создать было просто необходимо и как можно быстрее, ибо им, ребятам, доверили весь дом. Не двор, не балкон, не чердак, не бомбоубежище, а весь дом! Причем доверил им дядя Чобан.
Произошло это так. Дядя Чобан ушел. Правда, сначала ушел дядя Комлош, забросив за спину вещевой мешок. Дуци, стоя у ворот, долго махала ему рукой. Потом ушел квартирант Чобанов, размахивая крашеным солдатским сундучком. Вслед за ним ушли дядя Пинтер с первого этажа и сын дяди Варьяша. Правда, жил он не у них в доме и только пришел попрощаться с родителями… Словом, не проходило дня, чтобы кто-нибудь не плакал то на первом, то на втором этаже… Весь дом как-то неожиданно притих. Только у Розмайеров целый день гремело радио, разнося по двору трескучие военные марши. Должно быть, господин Розмайер нарочно похвалялся перед соседями радиоприемником, который он купил у Чобанов в тот самый день, когда дядя Андраш Чобан узнал, что и ему надо уйти из дома, прихватив с собой солдатский, выкрашенный желтой краской, сундучок.
Тетя Чобан утирала слезы, глаза у нее были красные-красные. Дядя Чобан стоял перед ней с солдатским сундучком в руке и говорил, что беспокоиться за него нечего: он, мол, все равно бросит солдатскую службу, так как не собирается умирать за то, чтобы пузан Розмайер набивал себе мошну и весь день слушал радиоприемник.
- И что с нами будет? - всхлипывая, запричитала тетя Чобан. - Что будет? Кто теперь присмотрит за домом?
Андраш Чобан беспомощно развел руками, окинул взглядом дом и уставился на Габи, на братьев Шефчиков, на Денеша, стоявших во дворе и молча глядевших на эту грустную сцену. В уголках губ дяди Чобана появилось некое подобие невеселой улыбки.
- Кто присмотрит? - с горечью переспросил он и, ткнув пальцем в ребят, сказал: - Да вот… они, ребята.
И, тяжело вздохнув, он отвернулся и торопливо зашагал прочь.
Разумеется, дядя Чобан сказал это просто так, с досады, но Габи воспринял его слова всерьез и решил тут же создать боевую группу - ведь им доверили, поручили присматривать за домом!
В тот же день, под вечер, он созвал всех своих друзей, даже и не подозревавших о том, что сегодня родится на свет новая боевая группа, верный помощник движения Сопротивления.
Собрались они на своем излюбленном месте, под лестницей на первом этаже, где в свое время спрятал Габи Пушка от немца в черной форме. Пришли Шефчики, двойняшки, Денеш, Дюрика, Дуци и даже Шмыгало с Милкой, хотя поначалу Габи колебался, стоит ли их звать: ведь жили они вместе с бабушкой не в их доме, а в маленькой хибаре за углом. В конце концов он все же решил, что Шмыгало и Милку вполне можно принять в группу, во-первых, потому, что они тоже дети, а во-вторых, чем больше будет группа, тем лучше. Эде, по счастью, дома не оказалось, да его и вряд ли бы позвали.
Габи стал председателем группы. Петера Шефчика выбрали секретарем, с тем условием, что, когда он по возрасту выйдет из секретарей, его место займет Янчи. Договорились о тайном знаке: согнутый указательный палец, что означало: "Пусть меня согнет вот так же, если я нарушу тайну". Петер-секретарь поинтересовался, какую тайну они должны хранить как зеницу ока.
- Тайну о том, что мы создали боевую группу, - разъяснил Габи. - Разве это не важная тайна?
Петер признал тайну крайне важной, и Габи уже собрался было предложить сыграть в футбол, как два невольных участника тайного совещания сцепились друг с другом.
Один из этих участников, Мурза, выгнула дугой спину, взъерошилась, воинственно ощетинилась и злобно зашипела. Второй же - Пушок - оскалился и грозно зарычал.