5
Уже давно мирно посапывал на своем диванчике ничего не подозревавший Генка, уже Анастасия Петровна перестала греметь кастрюлями и мисками и погасила свет, а я неподвижно лежал на раскладушке и сна у меня не было ни в одном глазу. Время от времени я доставал из-под подушки фонарик и освещал им будильник, стоявший рядом на тумбочке. И если бы не его громкое, барабанное тиканье, я бы ни за что не поверил, что стрелки движутся, а не стоят на месте. Без пятнадцати двенадцать я тихо, стараясь не скрипеть, встал, оделся и неслышно выскользнул в уже заранее приоткрытое окно. Через три минуты я был на поляне. С поляны, которая находилась на горушке, был виден почти весь поселок. Кое-где еще горел свет, слышалась далекая музыка и собачий лай. А за спиной у меня черной глухой стеной стоял лес. Я посветил фонариком в сторону, откуда начиналась дорога на озеро, но слабый луч беспомощно уткнулся в плотную, густую темень, едва осветив ветки какого-то куста, стоявшего в метре от меня.
- Сережа, ты здесь? - услышал я приглушенный голос Тани.
- Здесь, - ответил я, с трудом различая смутный силуэт Таниной фигуры.
- Еле ушла, - сказала она, подходя. - Представляешь, дедушка на ночь глядя ступеньки на крыльце начал менять. А темно-то как, Сережа! В городе никогда такой темноты не бывает. А тут у нее даже цвет какой-то особенный. Вишневый, что ли.
- Ну, пошли, - бодро сказал я, а сам почему-то подумал, что вот сейчас Таня присядет на ствол поваленного дерева, рядом с которым мы стояли, и скажет: "Знаешь, давай здесь посидим, поболтаем. Ну, чего тащиться в такую даль по лесу". Но она промолчала, и мы вошли в лес. Казалось, там было еще темнее и тише. Свет фонаря едва освещал дорогу под самыми ногами, и приходилось все время смотреть вниз, чтобы не спотыкаться о корни и не залезать в лужи, которых после дождя полно было.
- Сережа, ты не боишься? - шепотом спросила Таня.
- Еще чего! - нарочно громко ответил я. - Да я по этой дороге с закрытыми глазами ходить могу. А у нас фонарик. Батарейки, конечно, не ахти, но светит же…
И только я это сказал, как со всего хода зацепился ногой за упругий корень и плюхнулся на землю. Фонарь выскочил у меня из руки и погас.
- Сережа, ты где? - испуганно спросила Таня.
- Да тут я. Упал. А теперь фонарь не могу найти.
Когда я наконец отыскал фонарь в мокрой придорожной траве, он оказался испорченным. Сколько я его ни тряс и ни крутил, он не желал загораться.
- Ну, что же ты молчишь? - спросила Таня.
- Я не молчу.
- А почему не говоришь ничего? Я же тебя не вижу.
- Я говорю. Фонарь вот, проклятье, испортился. Лампочка, наверное, встряхнулась.
- Что же делать?
Тут я подумал, что неплохо бы и вернуться, потому что идти без света в такой темнотище казалось невозможно. Я молчал, бессмысленно тряся в руках фонарь и не зная, на что решиться. Постепенно глаза привыкли к темноте, и я стал различать чуть желтеющую дорогу, идущую на подъем.
- Ладно, - сказал я. - И так дойдем. Теперь уже близко.
- А мы не заблудимся?
- Не бойся. Дорога сама нас к озеру выведет.
- Можно, я возьму тебя за руку?
Таня протянула мне сухую, горячую ладонь, и мы пошли дальше. К счастью, сквозь деревья на дорогу стал пробиваться слабый лунный свет, а с неба исчезли последние облака и появились звезды. Скоро подъем стал круче, и через несколько минут перед нами открылось озеро.
В первый момент мне даже показалось, что это не наше, а какое-то совершенно другое, незнакомое озеро. Лунный свет до краев заливал неподвижную гладь воды, и, казалось, озеро превратилось в огромное серебристое зеркало, в которое с молчаливым любопытством глядели притихшие сосны. В застывшем, густо усыпанном звездами небе луна горела так ярко и была такой огромной, что, казалось, стоит забраться на макушку высокого дерева - и, протянув руку, можно будет дотронуться до ее прохладной поверхности.
Мы спустились к берегу и присели на наш камень, который сверху походил на большого, дремлющего кота.
- Как здорово! - сказала Таня и, помолчав, добавила: - Ну, теперь веришь?
- Теперь верю, - сказал я. - А во что?
- Ну, в то, что здесь русалки живут?
- Ясное дело, живут. Они и рыбу всю съели.
- Неправда. Русалки рыбу не едят.
- А что они едят?
- Разве ты не знаешь? Русалки едят яблоки.
Таня встала, подошла к озеру и, присев, опустила руку в серебристую воду.
- Ты знаешь, - не оборачиваясь, сказала она, - иногда я почему-то жалею, что по луне люди ходили и всякие вездеходы ездили. Однажды я даже придумала для себя, что две луны существуют. На одну ракеты летают, спутники, ее сверлят, кирками по ней бьют, фотографируют. Ну, в общем, покоряют. А на другой, на той, которая людям по ночам светит, никто никогда не бывал и побывать не сможет. А вообще, будь моя воля, я бы записала луну в Красную книгу.
- Чудик ты, - сказал я. - Тебя бы саму в Красную книгу записать.
- Папа тоже говорит, что я "ненормальная". Поехали в прошлом году с ним в Москву. Зашли в Третьяковку. Я там встала около одной картины и отойти не могу. А потом вдруг реветь начала. Стою и реву как дура. И сама не знаю почему. Все решили, что я заболела.
- А как называлась эта картина?
- "Оттепель". И ничего вроде бы особенного. Поле, дорога размытая, избушка-развалюха с крышей под снегом. А на дороге две крохотные фигурки: старик вроде какой-то и рядом мальчонка маленький… Ни за что бы эту картину у себя дома не повесила.
- Почему? Разве она плохая?
- Дело не в этом. Картина прекрасная. Но смотреть на нее невозможно. Больно как-то. А вообще, если честно, ни за что бы не хотела стать художником.
- А кем бы ты хотела стать?
- Ведьмой. Построила бы себе здесь, на озере избушку, собирала бы всякие волшебные травы и варила бы из них приворотные зелья. Знаешь, что это такое?
- Знаю, - сказал я. - Наркотики вроде какие-то.
- Дурачок ты, - засмеялась Таня. - Никакие это не наркотики. Вот захочу я, к примеру, чтобы ты в меня влюбился. Соберу лунной ночью волшебных трав и корней, наварю из них приворотного зелья и дам тебе выпить.
Таня сложила ладони ковшиком, зачерпнула из озера и медленно, чтобы не расплескать, подошла ко мне:
- Пей.
Я наклонился и осторожно дотронулся губами до воды, в которой плавали серебряные лунные искорки.
6
Колька Шпынь был добрый парень, ничего не скажешь. Когда родители купили ему мопед "Рига-12", он не стал важничать и задирать нос, а честно и по справедливости давал прокатиться всем ребятам. Мопед с диким ревом и вонью носился по поселку, осыпаемый проклятьями дачников.
Мы с ребятами сидели на бревне, валявшемся около Колькиного забора, и болтали о том о сем. На мопеде поехал Генка, а моя очередь была как раз после него.
- Коль, а сколько у твоего кубиков? - спросил Славка.
- Да полста всего, - ответил Колька. - Конечно, это не ИЖ-"Юпитер" и не "Ява", но шестьдесят по хорошему асфальту он запросто делает. А как в гору прет - ну, зверь! Движок у него супер - приемистый.
- У моего дядьки на Украине "Цундап" с коляской, - сказал Никита. - Довоенный еще. Дядька его после войны из реки вытащил. Вот это, скажу вам, машина! У него даже задняя передача есть, представляете!
- Ну и что, - сказал я. - У нашего "Днепра" тоже задняя передача.
- Нет, мужики, - сказал Лебедь, - что ни говорите, а лучше "Хонды" мотоцикла нет. У него один движок чего стоит - больше семисот кубов. А скорость - двести. Вообще, у японцев сейчас самая крутая техника.
И в это время на дороге появилась Таня. Ребята замолчали, с любопытством поглядывая на ее приближение. А у меня почему-то сразу вспотели ладони, а в ногах появилась противная слабость.
- Здравствуй, Сережа, - сказала Таня, подходя.
- А, привет, - небрежно бросил я, будто только сейчас ее заметив. И до чего же гнусным и фальшивым показался мне собственный голос!
- Ты знаешь, - сказала Таня, - дедушка починил свой старый велосипед. Пойдем кататься. Я на багажник сяду. Можно даже и на озеро съездить.
Как мне хотелось в тот момент вскочить и сказать, что да, конечно, я согласен, что я жутко люблю кататься на велосипеде и что мы домчим с ней до озера в пять минут! Но я посмотрел на молчаливо ухмыляющихся ребят и словно прирос к проклятому бревну. Я ненавидел себя в эти секунды. Отвратительно чужим, пакостным голосом я сказал:
- Да не, неохота. Сейчас моя очередь на мопеде ехать. А на дедушкином велосипеде в другой раз.
Ребята одобрительно заржали.