Глава 2. Товарищи, нельзя ли потише!
Честно говоря, никак не ожидал, что из-за какой-то записки поднимется столько шума. Не успел я вставить ключ в замочную скважину, как дверь резко распахнулась, едва не заехав мне по лбу.
- Так и убить можно, - сказал я. - Хорошо, что двери теперь из картона.
- И надо бы убить, - грозно сказала мама и, не дав мне войти, замахала перед моим носом обрывком ватмана, на котором желтым фломастером было крупно написано:
УЕХАЛ В СУП-ТРОПИКИ.
- Что это за бред?! Тебе что, больше делать нечего?! Оставлять такие идиотские безграмотные записки?! Решил на недельку в Сочи съездить, отдохнуть от родителей?
- Я же говорил, что это несерьезно, - послышался из комнаты папин голос. - Человек, который поехал в СУП-тропики, далеко не уедет.
- Ты говорил… - раздраженно повторила мама, пропуская меня в квартиру. - Кто может знать, что взбредет этому бездельнику в голову!
В комнате был ужасный кавардак.
Папа работал дома. На обеденном столе, выдвинутом на середину комнаты, лежал большой прямоугольный стенд, обклеенный белым ватманом. На нем красной темперой был написан заголовок: "Динамика роста надоев от каждой коровы совхоза "Луч". Рядом с заголовком была нарисована толстая добродушная корова. В зубах она держала голубой василек.
Папа у меня работает художником-оформителем на катушечной фабрике. Он пишет плакаты, соцобязательства, клеймит прогульщиков и бракоделов, оформляет библиотеку, а иногда, случается, и забор красит. Однажды, когда папа тащил из мастерской огромный плакат с надписью: "ПРИВЕТ УЧАСТНИКАМ КОНКУРСА ДЕРЕВООБРАБОТЧИКОВ!", он упал ему на ногу, и папе выписали больничный лист. С тех пор мама стала звать его "передвижником" и еще больше невзлюбила его работу. "Художники, - говорит она, - картины пишут или, на худой конец, витрины в гастрономах украшают. А "НЕ КУРИТЬ" по линейке и Алешка написать сможет. Если, конечно, с грамматикой справится". Наша мама работает в аптеке. У нее серьезная профессия - фармацевт, и она очень надеется, что папа наконец одумается и найдет себе настоящую, "мужскую" работу. Каких только идей у нее не возникало! То она предлагает папе пойти на курсы машинистов башенных кранов, то советует устроиться на железную дорогу или докером в морской порт. Папа обычно отмалчивается, будто не слышит. Но иногда вдруг взрывается. "Может, мне на мясокомбинат забойщиком скота пойти? - говорит он. - Или на курсы ассенизаторов? Нет уж, увольте. Я, по крайней мере, людей порошками и таблетками не травлю". - "Дикарь", - говорит мама, и потом они неделю не разговаривают. Иногда папа берет заказы от какой-нибудь жилконторы или клуба, а то и от пригородного совхоза. Тогда вечерами он работает дома.
Мама решительно направилась в глубь комнаты к окну, у которого стояла гладильная доска, и яростно принялась разглаживать мои трусы. На краю доски лежал мой дневник. Уж не знаю, почему так происходит, но если в комнате стоит раскрытая гладильная доска - жди головомойки. Или, если хотите, наоборот: раз начался скандал - мама тут же за утюг хватается, гладить начинает.
Я уже хотел потихоньку улизнуть в свою комнату, но мама, не оборачиваясь, сказала:
- Где ты был?
- Так я написал, где был, - невинно сказал я.
- Не болтай чепухи!
- Да честно говорю, я в субтропиках был. В Ботаническом саду. Там даже тропики есть. Влажные…
Мама отставила утюг и села на стул.
- Потрясающе! - шепотом сказала она. - Просто невозможно представить, до чего может довести человека безделье! Посреди трудовой рабочей недели, когда дневник полон двоек и замечаний, он идет в Ботанический сад! А почему бы тебе не сходить еще на выставку крупнопанельного строительства или в Музей железнодорожного транспорта?
- А где он находится? - с интересом спросил я.
Но мама, не обратив внимания на мои слова, схватила дневник и, открыв его, протянула мне.
- Что здесь написано?
На полях дневника красными чернилами было написано: "Ваш сын ловит мух на уроке русского языка".
- Я вся краской залилась, когда прочла это. Дурачок мой сын, что ли? Слабоумный? Ловит мух на уроке! - Мама схватилась за голову.
- Да никаких я мух не ловил, - сказал я. - Там моль летала. Я еще удивился: откуда, думаю, в школе моль? Ну и хлопнул ее. Она ведь шерсть пожирает. А Валентина сразу - дневник на стол…
Мама замахала руками.
- Замолчи! А двойку по математике ты когда собираешься исправлять?
- Вспомнила! Я давно ее исправил, на той неделе еще. Просто дневник я тогда забыл, а в журнале уже четверка стоит. Факт.
- А по географии?
- Так меня не вызывают, что я, виноват? Я тяну руку; тяну…
- Брось! Так я тебе и поверила! Руку он тянет! Жилы ты мне тянешь, это факт.
- Товарищи, нельзя ли потише! - вскипел папа. - Я из-за вас "надуи" вместо "надои" написал!
- Ну, конечно, тебя поведение этого лодыря не интересует, - сказала мама. - У тебя творческий порыв. Молчи уж, передвижник!
- Горит что-то, - сказал я.
- Господи, мой халат!
Мама рванула с доски утюг, не удержала, утюг полетел на пол и врезался в стеклянную банку с гуашью. Гуашь зашипела, папа выронил кисть и поставил кляксу на коровьем хвосте.
В этот момент в окне за стеклом возник призрак. Призрак таращил глаза, шевелил губами и вдруг моментально исчез, словно провалился.
Глава 3. Клочик
Если зимой на улице в двадцатиградусный мороз вы встретите человека без шапки и в домашних тапочках, читающего на ходу "Остров сокровищ", то можете не сомневаться - это Витя Клочиков. Стреляйте в этот момент над его головой дуплетом из двустволки или, если хотите, превратитесь в кенгуру и прыгайте перед его носом на задних лапах - он не обратит внимания. Если в кино на комедийном фильме ваш сосед хохочет так, что у вас, как в самолете, уши закладывает, а он еще и норовит шлепнуть вас по колену или пихнуть локтем в бок, - значит, опять вы встретили моего друга Клочика. Клочик не знает и не понимает, как можно что-то делать или чувствовать вполсилы, спокойно или равнодушно. Увидев на улице лоток с мороженым, он не представляет, что можно съесть меньше трех порций - ведь вкусно! А если по телеэкрану бродит бездомная собака, голодная и одинокая, то даже слезы могут запросто побежать по Клочиковым щекам. И он их совершенно не стесняется. Он их просто не замечает.
В том, что голова Клочика появилась в нашем окне, ничего фантастического или сверхъестественного не было. Мы живем на первом этаже или, как говорит мама, у нас бельэтаж. И если поставить пару ящиков, залезть на них и встать на цыпочки, то как раз голова и будет торчать в окне.
Клочик сидел под окном на опрокинутых ящиках и потирал ушибленную ногу.
- Рухнул я, - сообщил он. - Ящик ломаный попался. Ну как, крепко тебе всыпали? Я три раза заходил. Где ты пропадал?
- В Ботаническом саду, - сказал я.
- В Ботаническом? Здорово! Ни разу не был. Бананы там есть?
- Не видел.
- Ух как я бананы люблю! Могу тонну сразу съесть. А баобаб?
- Что баобаб?
- Растет? У меня дядя в Африке был - такие, говорит, баобабы видел! Из них, кажется, резину делают. Или нет, резину из каучукового дерева. А из баобабов - джонки. Или эти, пироги, что ли. А зачем ты в Ботанический пошел?
- Да так, - сказал я. - Прогуляться.
Мне хотелось рассказать Клочику и о встрече со стариком, и об азалиях, и о писателе Достоевском; сказать, что красота спасет мир. Но я чувствовал, что у меня не получится, что выйдет скучно и неинтересно и Клочик не поймет.
- Ладно, - сказал Клочик, - пошли на Неву. Там все скажу.
- Тайну, что ли?
- Ну.
- А зачем на Неву?
- Не торчать же под твоими окнами. А в садике грязь по колено. Весна опять.
Нева почти совсем освободилась ото льда. Но в залив еще плыли потемневшие, черные льдины, а с воды тянуло свежим весенним холодом. Бронзовый адмирал Крузенштерн, опустив голову, строго посматривал на нас со своего гранитного постамента. Сырой балтийский ветер дул ему в спину, и Иван Федорович, поеживаясь, скрестил на груди руки.
- Выкладывай, - сказал я, присев на гранитный парапет.
Клочик расстегнул молнию на куртке, вынул из кармана какую-то фотографию.
- Вот, - сказал он.
Фотография была темная и мутная. Можно было только разглядеть, что на ней изображен человек не то с портфелем, не то с сумкой.
- Я всегда говорил, что ты не умеешь фотографировать, - сказал я. - И тайны тут никакой нет.
- Она, - сказал Клочик.
- Кто "она"? - не понял я.
- Гречанка.
- Ворожева, что ли?
- Угу.
- Ну и что?
- И то. - Клочик посмотрел на адмирала, словно спрашивая, говорить дальше или нет.
- Да что ты резину-то тянешь, баобаб! - закипятился я. - Начал говорить, так говори.
- Я - это… Мне кажется… В общем, она мне нравится.
- Влюбился, что ли? Так бы и говорил.
Клочик даже вздрогнул от моих слов и снова посмотрел на бронзового флотоводца, будто испугавшись, что тот может услышать.