– Доброе утро, господин диван. Как вы спали? Во сне вам, наверное, снятся окорока. Нет, нет, не свиные… Вы хотите, чтобы я попробовала, какой вы упругий? – Ольга тихонько села. Покачалась. Диван издал вздох. Не любите, – сказала Ольга и сделала стойку на голове.
– А бабушка плачет, – послышался голос от двери.
Ольга упала на пол от неожиданности. В дверях стояла бабушка и в самом деле плакала.
В голубом платье, в синей шерстяной кофте, она напоминала волну с седым гребнем. В руках бабушка держала сумку и пластмассовый обруч.
– А бабушка плачет, – повторила она сквозь слезы, вытерла глаза уголком косынки и присела на краешек стула. – Бабушка руки ломала. Даже по радио розыск объявляли.
– А я здесь, – сказала Ольга. – Можно я тебя поцелую?
Бабушка принялась обнимать Ольгу:
– Внученька, красное солнышко. Как ты там без бабушки жила? Ласочка моя. Девочка… – Потом бабушка сказала совсем другим голосом: – Наказывала я своей дочке, предупреждала: не выходи замуж за этого…
Бабушка потрогала Ольгины волосы, вздохнула.
– И волосики у тебя вроде потемнее были. Надо же, девчонку крохотную, сосунка невидящего утащить куда Макар телят не гонял, где не то что люди – дерево стоящее не приживается. Говорила я своей дочке, предупреждала… Я ж тебя, внученька, больше десяти лет не видела. – Бабушка снова пустилась обнимать Ольгу, целовать и разглядывать. – Выросла-то! А изменилась! Мимо бы прошла, не узнала. А твои родители без мозгов, мазурики. Девчонку одну в самолете направили. А кабы самолет-то разбился?
Ольга не удержалась, прыснула в кулак.
– Смеешься? Вся в своего батьку. Нахалка. Смейся, смейся над бабушкой!
Ольга посерьезнела, задумалась.
– За что ты так не любишь отца?
– А за то, что он… курам на смех. И что в нем моя дочка нашла? Ни кожи, ни рожи. Ведь с ним по улице пройти совестно. Тьфу, какой рыжий.
– Бабушка…
– Я ж ведь не про тебя говорю. Ты девочка, не виноватая. А он мужик. Тьфу. И надо же, уродился.
Ольга отщипнула виноградину. Бабушка спохватилась – принялась хлопотать вокруг внучки:
– Ты голодная, Оленька. Ты ешь, кушай. Попробуй-ка… Или этого. Ветчина свежая. С жиром-то не бери. С жиром пускай гости едят. Ты постненького, повкуснее.
– Я подожду, – сказала ей Ольга. – Я в Архангельске завтракала.
– Я тебе конфеток дам. Виноградцу поешь… На вот, я тебе подарок купила – хупалку. Сейчас все ее крутят. Как мартышки, виляют задом. Смотреть тошно.
Ольга взяла обруч. Сказала спасибо и медленно пустила его вокруг талии.
Бабушка разложила на столе конфеты, которые вытащила из сумки, печенье и села к столу, примеряясь, как будет беседовать с гостями.
– Убери вазу на телевизор.
– Зачем? Красиво же.
– Убери, она мне будет гостей заслонять.
Ольга взяла вазу, понесла ее к окну. Поставила на телевизор.
За окном кто-то заиграл на рояле, громко, с наскоком, словно рояль враг и чем яростнее по нему лупить, тем скорее он испустит дух. За этим последовала пауза, раздался Аркашкин истошный вопль: "А что ты меня за ухо?!" – и снова загудел рояль, но уже ровнее, хотя по-прежнему в звуках его слышались недовольство и жалоба.
– Аркадия усадили, – сказала бабушка. Быстро все поправила на столе: тарелки, вилки, рюмки. Смахнула несуществующую пыль с вещей. Довольно оглядела комнату. – Сейчас Маша придет. Ты с ней о чем-нибудь научном поговори.
В коридоре звякнул звонок и залился долгим рассыпчатым звоном. Бабушка бросилась открывать. Из коридора послышался ее голос:
– Заходи, подруга.
– Захожу, подруга, захожу. Расстроилась я, – ответил ей другой голос, напористый и горячий. – Каждый день приступ. У меня от расстройства печень распухла.
Ольга вертанула обруч вокруг талии. Опустила его, вертящийся, на колени и опять подняла на талию.
В комнату вошли бабушка и высокая седая старуха.
– Аркадий не по годам развивается. Я чуть в обморок не упала. Приходит и заявляет: "Бабушка, я чувствую, мне влюбиться пора".
Ольга перестала крутить обруч, поймала его рукой.
– Рано ему, – подтвердила бабушка. – А ты ему что?
– Я его за ухо – и за рояль. Я ему строго. Про любовь пусть спрашивает, когда делу выучится. – Старуха Маша, даже не глянув на Ольгу, прошла к окну, высунула голову и закричала: – Нюансы! Где нюансы? Нюансы давай!
За окном снова заиграли. Старуха вернулась к столу. Уставилась на Ольгу.
– Ребятишки сейчас в развитие пошли. До чего головастые, до чего рослые! – сказала Ольгина бабушка.
– Особенно мой Аркадий. – Старуха Маша подошла к Ольге, пошлепала ее по щеке: – Подосиновичек. Морковочка. Ну какая славная. Первый раз вижу, чтобы рыженькая – и такая славная. Даже веснушек нету.
Ольга сердито пустила обруч, подняла его, крутящийся, на грудь.
– В отца? – спросила старуха Маша.
Ольгина бабушка тяжело вздохнула:
– А то в кого же. Я дочке своей говорила, предупреждала…
– И вовсе я не в отца, – сказала Ольга. – У него цвет совсем другой. У него желтый оттенок, а у меня красный. Я сама в себя.
– В себя не бывает, – резонно заметила старуха Маша. – Все на кого-нибудь похожие. Значит, у вас в роду кто-то красный был. Цвет до седьмого колена передается.
– В моем роду красных не было, – заявила бабушка.
Старуха Маша принялась бесцеремонно разглядывать Ольгу.
– Перестань крутить хупалку, когда на тебя взрослые смотрят. Несерьезная вещь. Я своему Аркадию не разрешаю.
– Это почему же несерьезная? – спросила Ольгина бабушка уязвленно. – Я ее в магазине купила. От нее талия развивается. Она гибкость дает.
– Ни к чему с таких лет талию развивать. Она у тебя еще не влюбляется? Ну вот, разовьет талию и влюбится. Прямо хватай за рыжие космы и сажай дело делать, без разговоров. – Старуха Маша бросилась к окну и закричала на весь двор. – Пьяно! Там пьяно написано! Пьяно играй! – Послушала и добавила грозно: – Я из тебя дурацкие интересы повытрясу.
За окном заиграли тише.
– Ты, Маша, садись, – предложила Ольгина бабушка.
Маша села к столу, осмотрела закуски и, вдруг повернувшись к Ольге, сказала:
– В кого же она такая? Она мне кого-то напоминает.
Ольгина бабушка подвинула подруге тарелку с пирогами.
– Ты, Маша, успокойся. Пироги кушай.
Старуха взяла кусок пирога и положила его обратно.
– Перестань кружить свою хупалку… Слушай, Клаша, а почему она у тебя в волосатом свитере ходит?
– В свитере удобно, – ответила Ольга. – И красиво.
Старуху Машу этот ответ не устроил. Она проворчала:
– Красота хороша с хлебом, хлеб – с маслом, а девочка должна ходить в платье, как мы ходили. А то обтянутся, как неприкрытые обезьяны. Ну, насчет брюк я сейчас не возражаю. – Старуха Маша наклонилась к Ольгиной бабушке и что-то долго шептала ей на ухо. Обе согласно и скорбно кивали головами, вздыхали и бормотали: "Да, да. Боже мой. Это ужас…" Потом, когда они нашептались, Маша откинула голову и сказала задумчиво: – Так что, подруга, против брюк я не возражаю. А вот всякие свитера…
Ольга перестала крутить обруч; он упал на пол, очертил Ольгу ярким оранжевым кругом.
– Мой папа говорит, что всякий культурный человек должен прежде всего уважать чужие вкусы. А свитер мне мама вязала.
Маша снова взяла кусок пирога и опять положила его на блюдо.
– Смотри, как со взрослыми разговаривает. Ты потакай ее вкусам, она тебе еще не то скажет.
Бабушка мигнула Ольге и рукой махнула, чтобы Ольга не спорила.
– Маша, ты пирога попробуй.
– Отбери у них внучку. А то тебе жить не для чего, только пыль с сундуков стирать. Отбери, я тебе ее воспитывать помогу, чтобы никакой пошлости. – Маша что-то хотела добавить, но снова взорвалась: – Акценты! Где у тебя акценты? Ты о чем думаешь? Переиграй.
Пока Маша кричала на своего Аркашку, в коридоре снова раздался звонок. Бабушка открыла и вернулась в комнату с новой гостьей, дворничихой тетей Дашей.
– А ну-ка, скажи, что ты там думаешь? – требовала старуха Маша в окно.
– Он думает, когда же ты перестанешь кричать, – сказала ей дворничиха. – И все жильцы в доме об этом думают.
Маша обернулась.
– Брось. Бабушки не кричат – воспитывают, – проворчала она и снова высунулась в окно: – В этом месте легата! Ты что, не видишь легату? Ты мне перестань о постороннем мечтать!
Дворничиха улыбнулась Ольге, кивнула на распаленную Машу:
– Ее батька тележного скрипа боялся. Ей самой слон на ухо наступил. В молодости ей даже на демонстрациях петь запрещали. А теперь, смотри-ка, слова какие употребляет – легата, нюансы.
– Кто запрещал-то? – обернулась старуха Маша. – Я вас всех забивала в голосе. – Она запела на несусветный мотив: – "Наш паровоз летит вперед…" Вашего чириканья со мной рядом и не слышно было. Потому и запрещали. Из зависти. Кто лучше всех речи произносил? Как выйду, бывало, как грохну: "Товарищи! Мировая буржуазия хочет задушить нашу пролетарскую индивидуальность, навязать нам свою ханжескую, насквозь прогнившую мораль. Долой мещанские предрассудки!" Пальцы мягче! – закричала она в окно.
Ольгина бабушка смеялась, прикрыв рот ладонью. Дворничиха даже колыхалась от смеха. А когда отдышалась, сказала:
– Нюансы. Когда ее дочка в ожидании ходила, Маша всю квартиру портретами завесила в рамках. С одной стены Лев Толстой, с другой стены Пушкин, с третьей Чайковский, с четвертой Бетховен. Дочка-то, мол, на гениев наглядится и родит ей гения тоже. Разевай рот. Слышь, Маша, так бы все гениев нарожали.
Маша отошла от окна.