Я знал обоих его дядей - Матта и Энди Хаффиганов
из Роскулена. Бродбент (все еще недоверчиво). Но его говор! Дойл. Говор! Много вы понимаете в ирландском говоре! Вы и дублинский акцент
- такой, что в нос бьет, - считаете ирландским говором. Господи! Да вы
уроженца Коннемары от уроженца Ратмайнза не отличите. (С внезапным
раздражением,) Ах, к черту этого Хаффигана. Довольно. Не стоит он,
чтобы мы из-за него ссорились. Бродбент. Что с вами сегодня, Ларри? Отчего вы так раздражены?
Дойл смотрит на него в смущении, медленно подходит к
письменному столу и, раньше чем ответить, усаживается с
той стороны, которая ближе к камину.
Дойл. Ваше письмо меня расстроило, вот в чем дело. Бродбент. Почему? Дойл. Признаться, меня огорчило ваше решение подать ко взысканию
роскуленскую закладную и выгнать старика Ника Лестренджа из его дома. Я
любил старого негодяя, еще когда был мальчишкой и он позволял мне
играть и бегать у него в парке. Я вырос в его поместье. Бродбент. Но ведь он не платил процентов. Я должен был подать ко взысканию в
интересах синдиката. И вот теперь еду в Ирландию, хочу сам заняться
этим поместьем. (Садится к письменному столу против Ларри и прибавляет
развязно, но бросив неуверенный взгляд на своего компаньона.) Вы,
конечно, едете со мной? Дойл (нервно подымаясь и возобновляя беспокойную ходьбу по комнате). Вот
именно. Вот этого я и боялся. Вот это меня и расстроило. Бродбент. Но разве вам не хочется побывать на родине после
восемнадцатилетнего отсутствия? Повидать родных? Посетить дом, где вы
родились?.. Дойл (нетерпеливо перебивает его). Да, да, да! Я все это и сам знаю не хуже
вас. Бродбент. О, если так... (Пожимает плечами.) Тогда простите. Дойл. Не обижайтесь на мою резкость - она не к вам относится, пора бы уже
вам это знать. (Снова садится, немного пристыженный; несколько секунд
сидит в горькой задумчивости, потом вдруг страстно.) Я не хочу ехать в
Ирландию. У меня отвращение к этой поездке. Я бы куда угодно с вами
поехал, хоть на Южный полюс, только не в Роскулен. Бродбент. Как! Вы принадлежите к народу, который славится своим горячим
патриотизмом, которому присуще такое неискоренимое чувство родины, и вы
говорите, что поедете куда угодно, только не в Ирландию! Не
воображайте, что я вам поверю. В глубине сердца... Дойл. Оставьте мое сердце в покое; сердце ирландца - это его воображение - и
только. Из тех миллионов, что покинули Ирландию, многие ли вернулись
назад или хотя бы стремились вернуться? Но что толку с вами говорить!
Для вас три строчки слащавого стишка об ирландском эмигранте, как он
"сидит, тоскуя, у плетня, о Мэри, Мэри", или три часа ирландского
патриотизма в Бермондсейе убедительней, чем все факты, которые лезут
вам в глаза. Да посмотрите вы на меня! Вы знаете, как я всегда брюзжу,
и придираюсь, и все браню, и всех критикую, и никогда ничем не доволен,
и испытываю терпенье моих лучших друзей. Бродбент. Ну что вы, Ларри, не будьте к себе несправедливы. Вы умеете быть
очень милым и любезным с чужими. Дойл. Да, с чужими. Будь я немного пожестче с чужими и поласковей со своими,
как это делают англичане, я, пожалуй, был бы для вас более приятным
компаньоном. Бродбент. Мы и так неплохо ладим. Конечно, вам свойственна меланхоличность
кельтской расы... Дойл (вскакивая с места). О ч-черт!!! Бродбент (лукаво). ...а также привычка употреблять сильные выражения, когда
для этого нет никакой причины. Дойл. Никакой причины! Когда люди начинают говорить о кельтской расе, я
готов весь Лондон сжечь дотла. Эта бессмыслица причинила нам больше
вреда, чем десять биллей об отмене конституционных гарантий.