Ранка на спине зажила быстро, от неё остался только маленький белый шрам. Десятый посидел, посидел в хворосте и опять стал из него выбираться на прогулку, но уже осторожнее: сначала нос высунет, подёргает им в разные стороны – не предвидится ли опасности? И больше всего пугался, заслышав крик сороки. Он так и не понял, что лучшими его друзьями в лесу как раз и оказались сорока и ёж: два раза выручали его из смертельной беды.
Однако лесная жизнь, хотя и полная тревог, шла крольчонку на пользу. Он сделался крепче и сильнее, чем его братцы и сестрицы, а голубая шёрстка так и блестела от сытости. И всё же ему чего-то недоставало. Вкусная трава уже не радовала его, солнечный свет не грел так приятно, как раньше, и крольчонок заскучал. Не весело жить одному.
В этот день ему было особенно не по себе. Он вяло, нехотя прыгал по знакомой тропинке, скусывал травинки и тут же их бросал. И вдруг из-за поворота, откуда обычно выкатывался старый знакомец ёж, выскочил и присел от неожиданности кто-то…
Крольчонок тоже присел, и минуту они, не двигаясь, смотрели друг на друга. Этот "кто-то" был очень похож на Десятого. И не удивительно: это был самый настоящий заяц, только ростом побольше и шкурка у него не голубая, как у кролика, а рыжеватая.
Ещё минута, и Десятый высоко подпрыгнул и радостно кинулся к незнакомцу. Тот тоже прыгнул ему навстречу. Но что же? Острые зубы рыжего так и впились в ухо крольчонка. Он бил его передними лапами, подпрыгивал и ударял острыми когтями задних лап.
Зайцы и кролики – враги. При встрече они нападают друг на друга. Заяц был старше и сильнее и потому напал первый.
Избитый, оглушённый, искусанный крольчонок мячиком катался по земле. Едва он приподнимался, как сильный удар снова опрокидывал его. Наконец, и сам противник на минуту остановился передохнуть и Десятому удалось вскочить.
Не помня себя от страха, он кинулся во всю силу лапок по тропинке. А рыжий нёсся за ним и на ходу старался ещё укусить и ударить его ногами.
Они миновали место, где когда-то крольчонок вывалился из корзинки. Тропинка повернула вверх, и они бежали по ней всё дальше.
Вот и домик на горке. Увидев его, заяц на всём ходу высоко подпрыгнул, перевернулся и юркнул в кусты. Но наш малыш этого не видел. Задыхаясь, он кинулся к отверстию в заборе, проскочил через двор, забежал в сарай и упал, в тёмном дальнем углу его.
Послышались шаги, голоса… Крольчонок не в силах был пошевелиться. Он только слабо вздрогнул, когда маленькие руки схватили его и крепко, но ласково прижали к груди.
– Дядя Степан, он вернулся! – закричала девочка. – Дядя Степан, он вернулся! Десятый!
– Иринка, куда ты? Ведь все ещё спят.
– Не спят, не спят. То есть кролики не спят. Надо же посмотреть, как там Десятый. Может, его обижает кто.
Иринкины косички запрыгали: ходить тихо она не умела.
Девочка была права: крольчата не спали. Они собрались в кучку, дёргали носиками и в упор разглядывали гостя. Десятый прижался к сетке, окружавшей кроличий двор, и тоже дёргал носиком, а если кто подходил ближе – так громко хлопал задней лапой по земле, что крольчата отскакивали.
– Ну, чего ты боишься? – уговаривала его огорчённая Иринка. – Они просто хотят с тобой подружиться. Ты почему такой сердитый?
Но крольчонок не был сердитым. Ему ещё не забылся рыжий неприятель, который вчера выгнал его из леса. Десятый фыркал, топал и не желал слушать Иринкиных уговоров. И сетка его огорчала. Там, в лесу, можно было бежать куда хочешь. И Десятый, повернувшись к кроликам спиной, вдруг отчаянно заработал лапами. Он решил подкопаться под сетку.
– Брось, не копай! В лесу тебя опять заяц залягает, – смеялся Витя. – Я в окошко на чердаке видел, как он от зайца улепётывал. Трус твой Десятый, вот он кто. Недаром кроликов трусами зовут.
– Не трус! Не трус! – кричала Иринка. – Это он просто очень торопился. Соскучился по своим братикам. – Она чуть не заплакала, но вовремя вспомнила, что Витька тогда ещё больше дразниться будет.
Между тем крольчатам надоело смотреть на новенького, и они разбежались по всему дворику кто куда.
Время шло, и дело наладилось. Десятый весело носился по дворику с другими кроликами и даже соглашался иногда съесть морковку, сидя на коленях у Иринки. Удовольствие портил только Витя.
– Трус у труса на коленках сидит! Трус у труса на коленках сидит! – распевал он при этом и тут же начинал прыгать, представляя, как Десятый удирал от зайца.
За себя Иринка ещё не так обижалась. Витя дразнил её трусихой за то, что она лягушек боится и в руки их взять не может. А за Десятого ей очень обидно было.
– Он, может быть, понимает! – кричала она Вите. – Видишь, как носиком дёргает. Стыдно маленького обижать.
– Как же, маленький! – отвечал Витя. – Вон какой крольчище вырос – не поднять.
А Десятый и в самом деле уже стал такой большой и сильный, что Иринка бы не смогла его удержать, вздумай он вырваться из рук.
– Другие кролики и не пробуют с ним ссориться. Сразу видно, какой он породы, – с гордостью сказала Иринка. – Он называется Голубой Великан.
– Трус, трус, на морковки, – ехидно предлагал Витя. – Ага, видишь, берёт. Значит сам знает, что трус!
Но вскоре Вите пришлось перестать дразнить Иринку.
Начиналась ранняя осень. Дни стояли ещё тёплые, и Десятый с удовольствием грелся на солнышке. Но вдруг он насторожился и подобрал под себя задние ноги – на дереве около кроличьего дворика появился подозрительный зверь. Свою серую кошку кролики знали хорошо, она часто проходила мимо сетки и ими не интересовалась. А эта была чужая, рыжеватая, и глаза у неё блестели насторожённо и зло.
Кошка, крадучись, шла по ветке, наклонившейся над кроличьим двориком. Сразу было видно, что пришла не за добрым делом. Вот она остановилась, сжалась в комок и одним скачком прыгнула прямо на спину небольшой крольчихи.
В ту же минуту Десятый оказался на ногах, хрюкнул, как это делают очень рассерженные кролики, и кинулся на рыжего врага. Уж не напомнила ли ему кошка своим цветом зайца? Может быть.
Сильные задние ноги Десятого на прыжке больно ударили кошку. В воздух взвилась рыжая шерсть. Кошка отскочила с пронзительным визгом и шипеньем и тут же взвизгнула ещё громче и заметалась по дворику: камень, пущенный меткой рукой Вити, ударил ей в бок.
Десятый не успел повторить свой могучий прыжок. Пока Витя добежал до калитки, кошка метнулась на крышу кроличьего домика, оттуда на землю и исчезла так же неожиданно, как и появилась.
– Десятый! Десятый! – Иринка, бежавшая за Витей, схватила смельчака на руки, но тут же вскрикнула и уронила его: кролик хрюкнул и больно цапнул её за палец. Но она не очень обиделась на него: палец заживёт, пустяки!
– Не трогай его, – сказал Витя, – видишь, как он рассердился, опять укусить может. Только я его больше трусом называть не буду. Знаешь, ты его Десятым тоже больше не зови. Пусть он будет Голубой Храбрец.
– Очень хорошо! – обрадовалась Иринка и, помолчав немного, тише добавила: – И, пожалуйста, про лягушек тоже забудем. Я ещё немножко подрасту и бояться их совсем не буду. Хорошо?
– Ладно! – великодушно пообещал Витя и даже кулаком о ладошку стукнул для крепости.
А Голубой Храбрец опять хрюкнул и крепко хлопнул задней лапкой по земле, точно и он расписался под обещанием.
ПИП И ТЯПКА
Тётя Зина из третьей квартиры открыла кухонную дверь, чтобы выйти, и остановилась.
– Тряпку, что ли, под ноги кинули! – сердито сказала она.
– Мяаауу, – ответила тряпка, шмыгнула через порог на кухню и уселась у плиты, словно век тут сидела.
– Вот оно что! Так я тебя сейчас настоящей тряпкой прогоню, чтобы по чужим кухням не лазила! – окончательно рассердилась тётя Зина, шагнула к плите и от удивления сердиться перестала: – Как тебя разрисовало!
Кошка, и правда, оказалась препотешная: чёрная с рыжим, и каждая половина тела разрисована по-особенному, не так, как другая. Даже лапки были разные: правая – рыжая, левая – чёрная.
– Мя-я-а-а, – сказала кошка и посмотрела на тётю Зину правым жёлтым глазом. Левый у неё был зелёный, как изумруд.
– Ну и кошка, – протянула тётя Зина. – Ты что ж это? На квартиру к нам переехала? Живи, коли так.
А кошка полизала рыжую лапку и усердно стала тереть ею правую половину мордочки – черненькую.
Так они с тётей Зиной и поладили, а остальные жильцы это одобрили – очень уж всем смешно показалось, как тётя Зина живую кошку за тряпку приняла. Даже Марья Афанасьевна из первой квартиры не спорила, хоть и была самая капризная и со всеми ссорилась.
– Пускай уж ваша Тряпка живёт, – согласилась она. – Крыс ловить будет. А то их в подвале ужас сколько. Ещё в комнаты заберутся.
– Мамочка, – тихо сказал Игорёк из второй квартиры. – Тряпка – это обидно. Лучше мы её Тяпкой назовём. Дай, я ей молочка налью.
Тяпка выпила молоко, съела котлету и свернулась в уголке клубочком.
День прошёл спокойно, но на следующее утро все всполошились от страшного крика. Марья Афанасьевна босиком с визгом влетела на кухню и прыгнула на стул.
– Ай-яй-яй, – вопила она. – Тряпка ваша крысищу мне в туфлю запрятала. Я ногу сунула, а там… Выкиньте её! Сейчас выкиньте на помойку!
– Вы бы с моего стула слезли, – сердито сказала тётя Зина. – Пять пудов в вас весу! А крыс на помойку таскать я не нанималась.
– Не слезу! – кричала Марья Афанасьевна. – Пускай у вашего стула все ножки отломятся. Так вам и надо, сами вы эту негодницу в кухню заманили!