Всего за 349 руб. Купить полную версию
- Может, мы тут и не одну ночку проспали, - усомнился Алексей. - Гляди, мороз сколь высоко по стене белой шубой ползёт. И что на воле делается - неведомо, гуляет ещё пурга, аль уже притихла. А в избе, стало быть, угар, дышать нечем.
Он с жалостью взглянул на Ванюшку. Мальчик и правда чуть держался на ногах, с трудом дышал, с каждым вздохом старался втянуть в себя как можно больше воздуха, голову закидывал, точно ловил ускользающие его частички. Заметив взгляд отца, с усилием выпрямился, даже постарался улыбнуться. Но улыбка получилась такая жалобная, что у Алексея защемило в груди, и он поспешно отвернулся.
- Степан, Фёдор, - позвал он твёрдо, словно и не было минуты слабости. - Лопаты берите, говорил я - пригодятся. От двери ход копать будем.
- А снег куда девать? - спросил Фёдор. - Один конец, задохнёмся, видно.
- Не мели, чего не след, - оборвал его Алексей. - Коли снег рыхлый, то в проходе притоптать можно. Слежался если - в сени сгребём, а хоть, и в избу. Лишь бы духу свежего пустить. После выгребем. Крышу если рушить, вверх пробиваться, потом чинить труднее.
Степан уже открыл дверь из сеней. Плотная белая стена закрывала выход. Деревянная лопата с трудом срезала с неё пласт снега.
Пурга кидала его о стену и об дверь с такой силой, что он слежался и отвердел, будто давно тут лежали Приходилось и дальше резать его пластами и складывать их в сенях так, чтобы меньше занимали места.
Дверь узкая, вдвоём лопатой не размахнёшься. Работали по очереди. Один копает, другие стоят к нему как можно ближе: тут у порога дышится чуть легче, может, воздух между частичками снега накопился или сквозь них понемножку проходит.
Степан, передавая лопату Фёдору, повернулся вдруг бросился в избу, крикнул:
- Ванюшка-то сомлел, никак!
Алексей его опередил: подхватил мальчика с пола, вынес в откопанный коридорчик. Выбрал комок снега помягче, потёр ему щёки, положил крошку в рот.
- Ванюшка! - позвал тихонько. - Ванюшка!
Но Ванюшка уже открыл глаза, вздохнул.
- Заснул я, тять, - проговорил сконфуженно. - Чего-то спится больно.
- Погоди, откопаемся и сон пройдёт, - сказал Степан. - Эх, дыхнуть бы разок вольного воздуха!
Долго ли копали - не знали и сами. От снега в сенях вовсе места не осталось. А угар и в сени за ними пробрался. То один, то другой ронял лопату, приникал к снежной стене лицом - так было легче дышать.
- Копай, ребята, копай, - повторял кормщик, а сам тревожно поглядывал: Ванюшка не сомлел ли опять. - И как мы на беду с вечера угара не доглядели?
Что-то на него тяжело сзади навалилось. Обернулся: Фёдор! Глаза закрыты, руками слабо разводит, словно что загребает, а вот и совсем сполз на снег, голову опустил и не шевелится.
- Федя! - крикнул Алексей, нагнулся и тут, будто на спину тяжесть налегла, выпрямиться не может. Лечь бы и глаза закрыть… Но вдруг его словно огнём обожгло: такая боль в спине загорелась. Сразу сон прошёл. Подскочил кормщик, обернулся: Степан! Не ума ли решился? Лопатой его по спине огрел и другой раз примеряется.
- Ты что? - только и смог вымолвить кормщик, а Степан сильней лопатой замахивается.
- Не вались! На ногах стой! Слышишь? - крикнул, да так, что даже Фёдор пошевелился и глаза приоткрыл. - Знай, копай, вверх пробивайся! Убью!
Ещё минута, кормщик и сам лопатой замахнулся бы, так в нём душа загорелась. Да мысли прояснились: понял!
- Спасибо, Стёпа, - вымолвил и, откуда опять сила взялась, поднял лопату, глубоко всадил её в снежную крышу над головой. Ещё! И ещё! Сверху повалились большие глыбы слежавшегося снега. Степан нагнулся, оттащил неподвижного Фёдора ближе к двери, чтобы его не засыпало, и обернулся.
- К стенке стань, нагнись, дядя Алексей, - проговорил он с трудом, видно, и его силы уже кончались. - А я тебе на спину. Вот так!
Алексей пошатнулся было от толчка, но Степан уже оказался на его плечах и с силой ударил лопатой в снежную крышу над головой.
- Ванюшка, в сени беги! Завалит! - крикнул. И тут же лопата проскочила, вырвалась в образовавшееся над головой отверстие. Шатаясь, Степан почти свалился с плеч Алексея. Они стояли по колено засыпанные снегом. Снег ещё сыпался в отверстие над их головами, но с ним ворвался чистый свежий морозный воздух.
Кормщик вздохнул так глубоко, что, казалось, грудь уже не вмещает больше воздуха, нагнулся, подхватил падающего Ванюшку и высоко поднял его вверх, к самому пролому.
- Дыши! - крикнул он. - Дыши, сколь мочи хватит!
Степан горстью снега натирал лицо Фёдора, встряхивал его, приговаривая:
- Федя, да Фёдор же, очухайся, окно-то в самое небушко проломили, дыши, сколь хочешь, не заказано!
- М-м-м, - бормотал тот, но уже помаленьку начинал отворачиваться от комков снега, - м-м-м…
Скоро и он в себя пришёл, таким свежим чистым воздухом веяло, дыши - не надышишься.
Темнело. Тусклое красное солнце уже наполовину спряталось за торосы. Длинные тени от белых торосов и чёрных скал протянулись по белому снегу до самой избушки. Значит, они проспали ночь и целый день… Но зимовщики об этом не задумывались. Воздух! Это главное. Теснясь, помогая друг другу, они выбрались через пробитую в сугробе дыру и дышали, дышали всей грудью, стараясь вобрать побольше воздуха. Выдыхали его точно с сожалением и опять торопились набрать, пока Алексей сказал:
- Будет. Так грудь ознобите, мороз-то какой, не чуете?
Тут только приметили, что без шапок вышли и, потирая уши, возвратились назад в избу. Однако свежий воздух и туда добраться успел, остатки тепла вытеснил, но зато и угара уже не чувствовалось.
- Топить-то как будем? - огорчился Фёдор. - Окна как достичь, откопать? А без того и до смерти угореть недолго.
- Вокруг дома до окна докопаемся, - отвечал Алексей. - Вздохнём маленько и копать на переменку.
- Тять, я тоже копать хочу, - неожиданно твёрдо проговорил Ванюшка. - Я уже поспал маленько, мне боле не требуется.
- Да ты не спал, - вмешался Фёдор. - Ох, Степан, ты чего не глядишь? На ногу мне наступил, не хуже ошкуя.
- А ты пробовал, как ошкуй-то наступает? - засмеялся Степан. - А что Ванюшка копать хочет - то молодец, пускай старается, чай, вон какой мужик вырос.
Ванюшка зарумянился от радости.
- Сейчас свой черёд откопаю, - проговорил он не спеша, как и полагается взрослому мужику. Попробовал, хорошо ли ходит в руках лопата, и направился к двери.
Когда мальчик вышел, Алексей тихо проговорил:
- Не трожь его, Фёдор. Зачем ему говорить, что сомлевал он? Сколь ни накопает, а радости будет: за большого мужика сработал. Брал я его на карбас, думал, хлипкий он у меня чегой-то, последышек, на море окрепнет. Мать, как чуяло сердце, никак его не давала. "Мал ещё, говорит, погоди годок". А я взял. Вот беду-то сотворил…
Степан и Фёдор поняли, не для них кормщик душу свою открывает, - наболела она, и не в силах он сдержать боль. И оттого молчали, дали кормщику время в чувство прийти, боль душевную спрятать. Алексей был им благодарен за это. Подождав немного, он спокойно сказал:
- А ну, Степан, погляди, что там большой мужик накопал, Фёдор печь топить возьмётся, а я покуда снег из сеней через пролом выкину.
До сна было ещё далеко; пока окно откопали, а там печку истопили. Дела трудные и не спорые. Зато хоть и не до настоящего тепла избу довели, а всё же морозовы мохнатые лапы со стен сползли пониже, в углах притаились. У Ванюшки плечи ныли, и на правой руке под рукавицей натёр большую мозоль, пока возился с лопатой. Но зато потом, когда важно по очереди отхлёбывал из котелка отвар салаты, чувствовал, что не просто он зуёк на побегушках, а вроде как настоящий мужик. Поработал в полную меру, похлебал горячего и спать лёг с остальными наравне.
Объяснять это он никому не собирался да, пожалуй, и не сумел бы. И только сдержанно улыбнулся, когда отец сказал за столом:
- Ну ты и намахался лопатой, Ванюшка, небось, плечи-то жалуются?
- Нет, - решительно отрезал он, но тут же смутился, поправился тихо: - Не очень, тятя.
На другой день, хоть собрались спозаранку, на берегу уже хлопотала целая куча песцов. Тявкая и огрызаясь, они вертелись около остатков медвежьей туши: всего огромного медведя на санках вчера забрать не удалось - лапы передние, голову и внутренности оставили. Песцы внутренности подобрали и кости уже кончали подчищать.
Увидев людей, они неохотно отошли, сели в кружок и, зевая от сытости и жадности, ждали: когда те уберутся и можно будет докончить то, что осталось.
- Моржа, видно, есть не схотели, - подошёл поближе Ванюшка и вскрикнул: - Ой, что это? Степан, гляди!
Из большой рваной дыры в шкуре моржа на загривке выглянула донельзя перемазанная мордочка песца. Он сердито заурчал: "Чего, мол, беспокоите?" Выбрался не торопясь и, отбежав на несколько шагов, тоже сел, обвернув хвостом пушистые лапы.
- Наелся да там в тепле и выспался, - засмеялся Степан. - До чего же извалялся! Другие тоже бы не отказались туда залезть, и тепло и сытость, да он, чай, первый забрался, за хозяина, и других не пускал.
Кормщик потрогал лоскут кожи, оторванной страшными когтями медведя, и покачал головой.
- Замёрз как дерево, шкуру ободрать не сможем. А жаль, на крышу положить сгодилась бы, тепло сохранить. А мясо песцам на приманку.
- Мясо и так на приманку пойдёт, - отозвался Степан. - Песцы всю зиму около него крутиться будут. А мы сейчас плавнику наберём, пастей наставим, мало-мало повыше, чтобы вода не залила. И всю зиму, как луна путь высветит, за шкурками ходить будем. От ошкуя-то кусочка не оставили, собачьи дети.