Всего за 349 руб. Купить полную версию
- А тебе и петуха не требуется, голодное брюхо знать даёт: пора медвежатину жарить, - отозвался из угла задорный голос Степана. Но он хоть и смеялся, а сам вскочил, зорко глянув в дверь, рукой проверил, тут ли, на нарах, рогатина. Его короткая курчавая бородка тоже растрепалась от сна, но от этого он только ещё больше стал похож на мальчика, которому бороду приклеили в шутку.
- Ну, ошкуй, на наше счастье, сам заспался, - договорил Степан. - А ты чего нынче во сне видал? - потянул он за ухо Ванюшку.
Ванюшка уже проснулся, лёжа тёр кулаками заспанные глаза. В ответ досадно мотнул головой, ответил уклончиво:
- Так чего-то. - И тяжело вздохнул. Скажи, пожалуй, что мать приснилась, волосы гладила, колобок дала горячий. Ух! До чего же вкусный колобок, на рыбьей жире пряженый! А скажи - от Стёпки проходу не будет. "Мал ты ещё, скажет, не зуёк, а зуёныш". Ишь ведь как удумает.
Ванюшка сам это придумал, но тут же уверился, что Степан именно так и скажет, и поэтому обиделся. Правда, Степан не со зла, смеётся по-хорошему, не то что Фёдор. Тот и не скажет, взглянет только да отвернётся, а на душе враз неладно станет. Ну, всё равно, про сон говорить и Степану не хочется. Ванюшка вздохнул, собрал с пола свалившиеся оленьи шкуры, присев на краешек нар, обулся, полушубок натянул. На ночь они только разувались, да шубы снимали; как ни топи, а мороз всегда найдёт щёлочку в зимовье пробраться, спящий острым зубом царапнуть.
Между тем как дым ни упирался, а морозный воздух выгнал-таки его из избушки. Дверь закрыли. Чистый холодный воздух постепенно согрелся над грудой раскалённых на очаге угольев. Фёдор проворно прикрыл их железным листом, и на листе зашипели на разные голоса жирные куски медвежатины.
- Добро, - довольно проговорил Алексей, положи на нары топор и рогатину. - Посчастливило тебе это железо найти. Чистое мясо теперь есть будем, без угольев.
- На берегу, от бревна отодрал, - отозвался Фёдор, хмурое его лицо немного прояснилось от похвалы. - Я что оно там надобно было, не ведаю, а нам сгодилось, - важно добавил он.
Запах жареного мяса не дым, его выгонять не требовалось, даже приятно дразнил аппетит:
- Ужо в котелке морскую воду выпарю, соли соберу, - раздобрев, пообещал Фёдор.
- Пока и без соли обойдёмся, было бы мясо, - ответил Алексей и, вытерев нож, вложил его в ножны и встал. - Кончайте, ребята, путь нам не близкий, а день короткий, - договорил он. - Сапоги-то хорошо ли посохли? Глядите, ноги первое дело беречь надо.
Собрались быстро. Ванюшка прежде всех. Торопить старших не смел, но горел от нетерпения так, что даже отец заметил:
- Щёки-то у тебя, Ванюшка, как румяные яблоки. - И ласково провёл рукой по густым волосам. - Зарос ты, скоро, как девке, косы заплетать придётся. Ужо сам тебе их прикорочу.
Ванюшка от нечастой отцовской ласки разрумянился ещё больше. Странно было видеть его детское лицо с пушистыми ресницами в этой дикой убогой хижине на краю света.
Фёдор, как всегда, никак не мог сразу удобно намотать на ногу портянку. Отец не торопил: ноги сбить - вся охота пропадёт. Сам будто и не спешил, а всё успел. Ванюшка на него залюбовался: стоит как дуб, двери за ним не видно. Борода по грудь, а не трёпаная, как у Фёдора, аж светится. И не крикнет никогда, а все его слушаются. Да как его не послушаешься?
Ванюшка так занялся своими мыслями об отце, что на минуту чуть моржей не забыл. Но тут же спохватился: "Ой, да когда же Фёдор свои портянки уладит! Моржи ждать не станут, соберутся в тёплые воды плыть. Степан говорит - на берегу их - глазом не охватить. Передохнут - и только их и видели. А он, Ванюшка, и вправду живого моржа ещё не видел, какой он. Первый раз вот отец в море взял и вот… Но на этот раз грустные мысли в голове не держались.
Из избушки вышли с оглядкой: ошкуй дух жареного сала за версту чует, не притаился бы за углом.
Шли по-охотничьи, гуськом; Степан впереди, Ванюшка за ним, старался ступать след в след, приговаривал тихонько про себя: "Ишь, ноги-то долги, размахался - не доступить". Но и сам шагал широко, старался изо всех сил. В промятый след ступать легче, хоть снег ещё и не глубокий.
Отец шёл за Ванюшкой. Молод Степан, а в охоте на берегу Алексей ему первое место уступал: тропу лучше выбрать, зверя выследить, в злую пургу с пути не сбиться, в том со Степаном никто равняться не мог.
Степан шёл легко, чуть вразвалку, будто и не торопился, а поспеть за ним трудно. Ванюшка немного прошёл, а уж жарко стало, и расстегнул бы ворот, да отец не велит: простынешь, говорит, и враз трясовица хватит.
Ещё в жар бросало оттого, что впервые на настоящую охоту шёл, не за кем-нибудь - за моржами. Кутел? своему новому покоя не давал, с плеча на плечо перекидывал. Вздумал на ходу прикинуть - как оно моржу в загривок попадёт, да чуть Степану на спине полушубок не пропорол. Отец сзади ему легонько по шее стукнул:
- Ты на дело пошёл аль на баловство? Гляди, назад тебя заверну, сиди, избу стереги.
Ванюшка надулся, покосился с опаской - Фёдор не приметил ли? Отец скажет, да и отстанет, а Фёдор как прицепится, всю дорогу зудеть будет. На счастье, Фёдор ничего не приметил, шёл, как всегда, ссутулясь, глаз от земли не подымал, про себя только что-то тихо поговаривал недовольно.
"С чего он такой? - удивлялся Ванюшка. - И кутело у него самое лучшее, отец ему сам отковал да приладил! Мне бы такое, я бы…"
Но тут Ванюшке перед самим собой стало неловко. Ему отец ведь тоже кутело отковал на славу. В медвежьем жире закалено, а уж вострое - махнуть бы сейчас, да нет, отец рассердится и впрямь домой погонит. У него слово твёрдое.
Ванюшка вздохнул, сняв рукавицу, осторожно потрогал жало кутела. Эх, и вострое! Палка вот только короче Степановой. А всё одно, замахнуться - хорошо зверя достать можно.
Степан остановился.
- Стороной возьмём, - сказал он. - Ошкуй тут тропу проложил. По ней и пойдём.
От удивления Ванюшкины голубые глаза стали совсем круглыми.
- На что нам ошкуева тропа? - спросил он. - Ошкуй сметливый, - пояснил Степан, - тропу выбирает с толком, где трещина снегом присыпана - приметит и обойдёт. Зато человеку идти за ним без опаски можно.
- Без опаски? Как бы не так, - проворчал Фёдор. - А может, он шёл, шёл да и затаился где, нас поджидает, коли сметливый.
Ванюшка вздрогнул, невольно задержал шаг, поближе к отцу. Но Степан только усмехнулся.
- У ошкуя своя смётка, а у нас толк в голове, - сказал он. - Я как на промысел иду, толку-то полны карманы натóлканы.
По медвежьей тропе, и правда, идти стало легче: тяжёлые лапы снег примяли, да ещё дорожка обходила все неудобные места. Ванюшка это почувствовал, остыл и задышал ровнее.
Скоро Степан опять остановился: медвежья тропа круто заворачивала налево, к морю.
- Здесь, - проговорил он негромко, - сейчас до обрыва дойдём, а под обрывом отмель, там, чай, и залежка. Рёв-то и отсюда слыхать.
Прислушались. Со стороны моря доносился страшный гул, то утихал, то нарастал, точно морской прибой. "Хрюкают? - подумал Ванюшка. - Нет, мычат, лают. Ой, да что это? Никак звон колокольный?" Ванюшка схватил Степана за рукав.
- Звонят, слышишь? - сказал он дрожащим голосом.
- Дурной ты, - ответил Степан, - где тут колоколу быть? То они под водой голос подают, которые на берег ещё не вылезли. А мычат да хрюкают на берегу. Не близко они. Их и за версту слышно. Боязно тебе, что ли?
Ванюшка вспыхнул.
- Не боязно, - ответил сердито и отвернулся.
- Лихоманка охотницкая забирает, - усмехнулся Алексей. - Привыкнешь, однако к морю подаваться надо.
Хрюканье, лай всё слышнее. Вдруг Степан остановился так резко, что Ванюшка не удержался, ткнулся ему головой в спину.
Тропа привела их к высокому обрыву и кончалась у глубокой узкой расселины. Обрыв крутым откосом падал к низкой и ровной полосе берега у самой воды. По расселине можно было спуститься на берег.
Ванюшка заглянул вниз и, попятившись, прижался к отцу, замер. На берегу не было пустого места, сплошной слой бурых тел покрывал его. Тела эти шевелились: одни уползали и с шумом и плеском скатывались в воду, другие выбирались из воды, цепляясь огромными бивнями за землю, а то и за лежащих моржей. Где не было свободного места - укладывались прямо на лежащих, вторым слоем. Не все спящие на это соглашались: иные с рёвом поворачивались, били нахалов бивнями. Те не оставались в долгу, начиналась драка, но часто тут же и кончалась: драчуны вдруг засыпали и храпели так, что дрожал воздух.
- Тúнки-то, тúнки - сколь велики, - прошептал Ванюшка. - Гляди, лежит, а голова на бок свёрнута, тинки не пускают ей прямо лечь. А дух от них, аж дышать нечем.
- Тут ещё ветерок повевает, - усмехнулся отец. - Ты бы вниз слез - там вовсе худо от ихнего духа станет.
- А мы слезать будем? - голос Ванюшки дрогнул.
- А то, может, морж сам к тебе наверх пожалует? - поддразнил Степан. - Скажет: "Вот он я, коли меня кутелом". Не придумаю я только - с чего ошкуева тропа до самой расселины дошла? Вниз ему спускаться зачем? Ошкуй не глуп, к моржу ему соваться незачем. Ему нерпа аль лахтак годится.
Но тут Алексей одной рукой схватил за плечо Ванюшку, другой Степана, и тот, как ни был крепок, а под этой рукой согнулся.
- Хоронись, - тихо проговорил кормщик. - Ошкуй-то и впрямь за моржатиной собрался.