Он, конечно, не питал к Землянике большой симпатии, но в этот час, как ему казалось, она была единственным человеком, способным что-то объяснить или хотя бы разделить его заботу; ему казалось, у них должны быть одинаковые заботы по данному вопросу.
Земляника взволнованно расхаживала по квартире: она тоже не знала, что предпринять, как поступить. Она обычно пыталась относиться к Королю с пониманием, хотя никакого величества за ним не признавала. Наставление Алфреда, что должна заменить Королю мать, убеждало ее столько же, сколько Короля то, чтобы он относился к Йентсу, как к брату. Иногда на Землянику находила сентиментальность, и она вполне серьезно осознавала, что Королю должно быть одиноко. В такие мгновенья, если предмет сочувствия оказывался случайно под рукою, она пробовала выразить ему свою материнскую… если не нежность, то хотя бы участие. Но как погладишь ежа?..
И тогда вспоминала, как достается всегда от этого ежа ее примерному Йентсу, не способному к грубости, усидчивому за уроками, старательному в школе… Потому и держала она Йентса в Карула, школа там близко, и уже начались занятия… Короля хотя и оставили жить в Звенинога, чтоб учился в школе у Брюкваозера, но вряд ли…
- Его отпустят? - Король не задавал Вальве дурацких вопросов типа "за что его?" да "почему?". В этом он уже разбирался. Она ничего не могла ему объяснить.
- Должны отпустить.
- А если нет? - приставал Король. - Что тогда? А может, надо что-то делать?
Земляника смотрела на него грустно, стало жалко этого, в сущности, беззащитного драчуна: заботится об отце. Никого же более близкого у него нет. Хелли Мартенс не в счет: неизвестно, вернется ли на Остров? Земляника почувствовала необходимость погладить "ежа", осторожно протянула руку, коснулась его "колючек" и заметила:
- Подстричь тебя надо бы, зарос уже, - сказала, как обычно говорила Йентсу.
Король все же надеялся, что можно что-то сделать.
- Ничего невозможно, - сказала Земляника, - надо только ждать. Оставайся, будем ждать вместе. Надо тебя покормить.
Король признался, что ел у Аиды сига, но сказал, что кусочек сига был очень маленький…
Земляника к Аиде никак не относилась, даже не здоровалась с нею при встречах, хотя Эдгару улыбалась. Она побаивалась суровости последнего, которую Алфред в брате не признавал, говоря: "Напускает на себя, святоша".
Напускал Эдгар на себя или нет, но общение между братьями было скудное, хотя, встречаясь, они вполне мирно разговаривали о том о сем. Говоря о чем-нибудь, каждый при этом думал о своем, чего нельзя было прочитать в их глазах, да и не нужно было: они знали, что́ думали друг о друге, и играли свою игру сознательно. Было ли это враждой? Нет.
Как это у них началось, возможно, они и не осознавали, к тому же такие отношения существовали между всеми братьями и сестрами Рихардов. Внешне все выглядело мирно и дружелюбно, даже бывали проявления щедрости и великодушия, но со стороны Алфреда это было одностороннее отношение: от Алфреда - ко всем другим.
Итак, Эдгар отправился в Россию выручать Хуго из лагеря военнопленных. В такое время эта задача непростая, тем более что Эдгар болел какой-то загадочной болезнью, благодаря которой его и домой отпустили из корпуса раньше времени. Но он знал немного Россию и понимал русский язык, знал и самих русских: недаром же достал в дорогу две десятилитровые канистры со спиртом.
Земляника уговаривала Короля оставаться с ней: не хотелось быть одной, боялась - вдруг и за ней придут, и никто не узнает. Но Его Величество не мог здесь ждать. Она все уговаривала: Алфреда отпустят, он никому не делал зла. Она говорила Королю то, что ей внушал Алфред. Теперь его словами и надеждами Земляника убеждала Короля, ей и самой было необходимо поверить в это. Нет, нет, одной оставаться совсем не хотелось. Даже карты лежали на столе заброшенные… А может, они ей что-нибудь рассказали бы?
Вальве понимала, что Алфред не любит ее склонность к гаданию на картах, он не раз упрекал: что не было у нее этого раньше, что непонятно, когда она к ним пристрастилась.
Откуда знать Алфреду, какие у нее увлечения? Разве он интересовался этим? А именно карты и предсказали ей Алфреда. Только время тогда и без карт было более развлекательным для нее. Теперь же что еще оставалось? Вязать? Она не любила: сидишь и считаешь эти петли, даже помечтать нельзя - можно сбиться, а потом распускай и опять считай… Лучше карты, здесь игра.
Напрасно думает Алфред, что она его уже не любит. Ей кажется, что именно так обстоит дело, что он стал сомневаться в ее чувстве. Но ведь какое-то чувство к нему все-таки есть, другое дело, что он не всегда это понимает. А кого ей любить? Он мужчина видный. Главное же Землянике сладостно сознавать, что одержала она победу над Хелли…
Король согласился с Вальве: другого, как ждать, им действительно не оставалось. Но он предпочитал ждать у друзей.
- Ты разве не ходишь в школу? - задала Вальве Королю самый глупый из всех вопрос.
- Кончится война - тогда пойду, - легко отмахнулся Король теми же словами, какими взрослые часто "удовлетворяли" его собственное любопытство. - В Журавлях школу еще не открыли.
Скорее всего, он не соврал на этот раз. Но вообще… Станет он с ней на сей счет объясняться!
"Кончится война"… Конца войны Земляника в душе побаивалась из-за опасности возвращения на Остров Хелли Мартенс: кто знает, как может обернуться.
Алфреда привели не на Замковую, а на Новую улицу - в коричневый особнячок, в районное отделение МГБ. Закрыли в небольшой комнатушке. Окна без решеток выходили на улицу - незаметно уйти не удастся, за ним наверняка следят.
Начались допросы. Русские офицеры допрашивали с помощью переводчика, эстонцы - с помощью мордобития: "Чтобы уяснил - шутить с ним не намерены".
Хорошо, что не довелось видеть такого Королю: не понял бы. Вспомнил бы Рождество в Главном Городе и тот вечер, когда ходили с Алфредом в Долину Кадри, где лань пила из ручья, и Алфред объяснял про Ночь рождения Христа: что в эту ночь никто на земле ни с кем не враждует, что на Рождество и враги мирятся. А сегодня был именно тот день - накануне Ночи рождения Христа. Правда, никто об этом вслух не говорил, Рождество официально не праздновали.
Действительно, Короля уже сам арест Алфреда потряс, особенно то, что сделали это Векшель с Лыхе. Если бы еще он видел, как бьют… Правда, Алфред ударил Хелли по лицу однажды, когда целовался с Земляничкой в саду, и Король тогда сильно страдал, но все же видеть, как бьют Алфреда!.. который так обвораживающе играет на аккордеоне и умеет создавать изумительно красивую мебель, который своими руками сделал грузовик, - видеть, как длинный и худой, словно скелет, человек избивает Алфреда… кулаком в лицо! Он бы не выдержал такого, умер бы.
Алфред же не считал, что ему плохо, он был уверен - ему будет плохо. Бьют? Наверное, радовались бы люди, найденные в замке, если бы их лишь избивали… А Сесси? Вполне заслужила порку и была бы довольна, что так отделалась.
Когда русские офицеры заглядывали в комнату, где допрашивали Алфреда "честные друзья товарища Сталина", те переставали бить его и вежливо с ним беседовали. Можно подумать, что русские не знали принципа такой "вежливости"… Тем более что вопросов ему никаких не задавали, просто внушали, что с ним не намерены шутить. Вопросы же задавались главным образом тогда, когда допрашивали с помощью переводчика…
Так что с переводчиком лучше, чем без…
И Алфред охотно и обстоятельно рассказывал: как был столяром, как делал мебель русскому капитану "Чуть-Чуть", про Хелли Мартенс; рассказывал, естественно, про Короля и мать. По мере продолжения повествования он увидел свою жизнь со стороны и стал осознавать, что ничего преступного в ней нет, жил, как многие, - старался выжить. Кто же имеет право решать: должен он жить на свете или нет? Даже в том, что собственную семью развалил, он не видел преступления, а объяснял случившееся своей неопытностью в некоторых тонкостях жизни: разве он женился на Хелли Мартенс, чтобы потом сделать ее несчастной? Правда, пришла мысль, что в чем-то он, наверное, не жил по Правде с большой буквы, вот если бы начать все сначала, он во многом жил бы иначе и поступал бы по-другому, а на Хелли Мартенс, скорее всего, и не женился вовсе; вообще бы не женился так рано, когда человек еще не в состоянии понять самого себя и не способен осмыслить ответственность такого шага; все-таки в двадцать пять лет ты больше разбираешься в половой жизни, чем в любви.
Алфреда повели в так называемую тюрьму, что рядом с детскими яслями, появившимися здесь недавно… Такого учреждения - детские ясли - на Острове не знали на протяжении всей его истории.
Во дворе старого склада… теперь тюрьмы - полно хлама: ящики, доски, автопокрышки, битый кирпич. Дежурный, молодой паренек в милицейской форме, открыл дверь, и Алфред шагнул туда, куда раньше ему доводилось провожать других.
В длинном помещении с нарами по всей стене расхаживал высокий худой человек с серыми злыми глазами на вполне интеллигентном лице. Он вопрошающе уставился на вошедшего. Алфред поздоровался и уселся на нары. Итак - он в тюрьме?
- За что тебя? - спросил человек со злыми глазами.
- Самооборона, - ответил Алфред коротко.
- Ясно, - также среагировал злоглазый и продолжал шагать по камере. Некоторое время спустя опять спросил: - Женат?
- Да.
- Дети?
- Есть, - ответил Алфред.
- Жаль, - сказал злоглазый мрачно.
- Конечно, - согласился Алфред.
- Расстреляют, - заключил злоглазый и пустился бегать по камере. Алфред ничего не сказал. Что скажешь? Он и сам не сомневался в таком исходе. Найдут место где-нибудь, даже если не в замке.
- Били? Глаз-то…