Алфреду такое внимание со стороны односельчан Земляники представлялось опасным - мало ли что! Сегодня просто любопытство, а завтра?.. Могут возникнуть какие-то обстоятельства: или сама Вальве с кем-нибудь повздорит, и ей захотят навредить; или кто-нибудь случайно проболтается, намекнет кому следует, и неизвестно тогда, как обернется. Лучше жить там, где тебя не знают. Но где на Острове отыскать такое место? Он решил рискнуть, поселиться под носом у властей: и в большой массе людей тоже можно быть незаметным, если не высовываться. Кому придет в голову, что он в Журавлях? Что же до Вальве, она человек малозначительный, на ее присутствие в городе не очень обратят внимание.
Так представлялось Алфреду. Это не значит, что он перестал искать более идеального выхода - не находил. В городе хоть не будут посещать Вальве эти несчастные страдалицы: в деревне она гадала на картах - ее любимое занятие в свободное время, которого у нее оказалось в изобилии. При немцах пасьянсы не столь усердно раскладывала: запрещалось. Так и случилось, что поселились они на Малой Гавани, но без Короля.
Уже известно, что Йентс и Король - несовместимы. В этом-то и дело. Но не только…
Его Величество значительно повзрослел с того дня, когда впервые увидел целующихся Алфреда и Землянику, ему скоро исполнится тринадцать, он уже многое видел в жизни и многое в состоянии понять. Потому-то стало неловко Алфреду жить с Земляникой в присутствии Его Величества. А как быть?
И Король сам за Алфреда эту задачу решил: он объявил, что хочет жить на Сааре. А что могло быть более естественным, чем такое желание! Вероятно, Алфред догадался о действительной причине высочайшего пожелания, потому что Король, державшийся в присутствии Вальве хоть и корректно, как и подобает воспитанному человеку, тем не менее оказался душевно недосягаем для нее, как и для Алфреда, кстати.
Он относился к взрослым даже деликатно, но в то же время отчужденно, так что было очевидно: они, взрослые, - сами по себе, он - сам, отдельно. Когда Вальве высказала свои соображения на этот счет, Алфред словно удивился:
- Да что ты?! Мал он еще, обойдется со временем.
А как, собственно, обойдется? Когда сам Алфред не мог уже сказать относительно себя и Вальве что-нибудь определенное? Может, из-за ее дурацкой манеры обсуждать с ним свои бесконечные бабские идеи касательно платьев, юбок, фартуков, которые она себе шила на старенькой ручной машинке: "Отсюда, видишь, соберу - здесь тогда опустится, чтобы со сборками…" Или: "Вот таким сделаю перед, здесь зигзаги, здесь перекрутится и будет лежать свободно, с боков затянется, а зад…" И она вертится перед его носом, демонстрируя собственные изделия. На кой черт это ему? Он в свое время помогал Хелли кроить, но то были нужные в семье вещи, здесь же… Какое ему дело до каких-то сборок! Который раз ловил себя Алфред на мысли, что не так уж не правы немцы, оставившие женщинам кухню, детей и церковь… Чтоб не путались в мужских делах, хотя дела… Эх, не надо было учить ее шить на машинке…
Алфред отпустил Короля жить на Сааре. Но там он тоже никому не был нужен. И Король понял, что свободным может считать себя тот, кто нигде и никому не нужен.
На Сааре тогда жили только Юхан с Вилкой. Бывая здесь, Король бегал в окрестностях с собакой. Они навещали старую Иду на хуторе У Большой Дороги, с Элмаром искали патроны в лесах вдоль Сухоместового шоссе. Патроны нет-нет да и попадались, поскольку их не касались статьи в газетах, в которых печатались распоряжения и призывы к населению, чтобы очищали леса и поля от мин и другого взрывного материала. Ведь не станет же старая Ида рыскать по полю с граблями, чтобы обезвреживать мины, а больше вроде некому, поскольку военные искали в лесах не мины, а… людей.
Питался Его Величество чем Бог послал: то салакой в рассоле и черным хлебом, - единственное, что имелось у Юхана, то у Элмара перехватит что-нибудь, то у Иды вареной картошкой угощался или мучной кашей. Надо сказать, из всех королей мира Люксембургский - самый неприхотливый в питании, обходился даже без личного повара, что у королей не было принято.
О еде и едоках особенно обожал толковать старый Зайцев на Большом Ару, когда ему удавалось завладеть вниманием Короля. Он рассказывал всяческие истории об обжорах и всегда забывал, что какую-то историю уже рассказывал:
- Жил один римский обжора, Лукулл Лукуллович, - начинал он всякий раз, - ел из золотой посуды, а рядом стоял золотой тазик и…
- Петушиное перо, им слуги щекотали его глотку, чтобы его рвало, а то другим блюдам не хватало места, - заканчивал обычно Король. После чего обоим было ужасно весело.
Ночевал Король на Сааре в большой комнате в постели Хелли и Алфреда. Здесь предавался чтению книг, журналов, даже довольствовался "Детской радостью", которая в давнее время доставляла ему и на самом деле большую радость. Когда же ему это надоедало, он уходил в большую жизнь, начинавшуюся каждое утро с появлением солнца где-то над деревней Розвальни. Вечером солнце исчезало за горизонтом в районе Брюкваозера, совершив без малого полный круг; в соответствующее время года, разумеется.
Желтая дверь на стук Короля отвечала молчанием. Лунный свет слабо освещал лестничную площадку через небольшое окошечко, воняло мышами. Он сбежал вниз и направился в сторону Кривой улицы - в ателье Жоры Калитко, чтобы хоть с Иваном поделиться впечатлениями дня, ежели тот, конечно, не коротает время с Лилиан Вагнер.
Маленького Ивана постоянно тянуло к Лилиан, причем эта тяга привела Ивана Родионовича к трудно объяснимому, по мысли Короля, результату: к занятиям арифметикой! Невозможно такое понять, но факт есть факт. Когда Иван притащил к Калитко учебник арифметики и тетрадь с домашними заданиями, потрясенный Король потребовал объяснений:
- Что это значит?!
На Короля страшно было смотреть, его глаза в праведном гневе метали молнии.
Иван Родионович достал кисет из кожи антилопы, как он уверял, не сумев при этом рассказать, что собой представляет антилопа и где обитает, но кисет у него был, и табак в нем наличествовал, и трубка небольшая. Он уже давно бросил возиться с цигарками, перешел на трубку. У Короля возникло подозрение, что и в этом не обошлось без влияния дома Вагнеров, поскольку отец Лилиан тоже курил трубку. Когда же Иван закуривал, то манерой держать трубку становился похожим на человека с огромного портрета в центре города, стоявшего на том месте, где когда-то находился бронзовый солдат с саблей в руке.
Набив коротенькую трубку, откашлявшись, Иван объяснил:
- Ей хочется, мне же не жалко. Пусть…
Король возмущен:
- Она тебя еще в школу завербует.
Иван пожал плечами, прежде чем подтвердить такое подозрение:
- Она хочет. Да когда это еще будет!
Король онемел от неожиданности. Затем принялся убеждать Ивана:
- Если я не люблю арифметику, значит, и школу не люблю. Как можно делать то, что не любишь! Но разве я из-за этого дурак?
- Да нет…
Его Величество продолжал нажимать, доказывая, что читает книги и знает о жизни больше, чем те, которые в школу ходят и от зубрежки дуреют, так что пригодны разве что для битья.
- А ты в учебники суешься! Это же только предлог, чтобы у Лилиан побывать, - пожурил Король товарища.
Иван, конечно, отрицал.
- В нашем колхозе кто образованный, тот жил как барин, других и за людей не считали… Одно слово - колхозник.
Король не имел представления о колхозе, разве что доводилось услышать от заседавших некогда в торжественной комнате гостей Алфреда.
- А у вас в колхозе тоже спали под одним одеялом? - уточнял Король. - И это… - хотел еще кое о чем расспросить насчет колхоза с "одним одеялом", но постеснялся.
- Да нет! - Короля озадачило это "да нет", он был не в состоянии уразуметь: да или нет? Но Иван задумался и продолжал: - Ну да, кто очень бедно жил, то конечно… Спали на печи, и одеял не густо…
Эх, был бы хоть Иван дома, размышлял Король на бегу. Город уже покоился в тиши, улицы пустовали, встречались редкие прохожие, за иными воротами раздавалось собачье предупреждающее рычанье, тут и там каркали вороны, пахло дымом - типичным запахом городов, где в домах печное отопление…
У Калитко Король чувствовал себя больше по-домашнему, чем с Алфредом и Земляникой. Когда они одно время жили все в Карула у матери Вальве, вечно всем недовольной, Алфред наставлял Его Величество:
- Все мы теперь в трудном положении, и ты должен относиться к Йентсу, как к брату.
Но Его Величество не мог относиться к ничтожному Йентсу, как к брату.
В ателье Калитко люди тоже собирались, как когда-то в небесно-синем доме в торжественной комнате. Чудаковатые люди, по представлению Короля. Особенно его забавляло, как двое русских, Калитко и Заморский, время от времени разговаривали между собой по-эстонски.
Заморский - художник, как и Калитко. У него при немцах тоже было ателье, теперь не стало, но почему не стало - Король не знал, поскольку только наблюдал и не любил расспрашивать. Он по-прежнему предпочитал до всего доходить собственным умом. Заморский приходил к Калитко рисовать масляными красками большую картину, называл он ее "Мировая Истерия". С Калитко они вели беседы о жизни, о политике, о живописи. Заморского Король помнил еще с тех времен, когда тот только-только объявился в городе Журавлей. Он тогда часто встречался Королю - высокий и грузный, в коричневом костюме. Король поражался его манере ходить: на цыпочках.
Заморский передвигался по улицам, словно крался. Король с интересом следил за ним, надеясь увидеть, коснется он каблуками тротуара хоть раз, - не дождался.