"Солнце уже незаметно сваливается к закату, небо холодеет, прояснивается, и с удивительной резкостью видны в нем неподвижные, блистающие ледяной пылью облака. За озером, за лесом проходит электричка, отчетливо достигает до нас тупой, чугунный перестук ее колес, внезапный гудок, низкий, даже как будто шероховатый; и эти звуки плывут над озером, слабеют, но все не исчезают… А я думаю, отчего мне жалко, что кончается этот июньский день? Было же много, много прекрасных дней, полжизни прожито, перевидано всякое, и уж пора бы привыкнуть, успокоиться, - а мне жаль. Так жаль, словно этот день особенный, словно что-то важное случилось, словно не было прежде таких дней, и уже не будет никогда".
О любви к родной земле, о чувстве прекрасного, о людях, которые приносят всем радость, рассказывается в новых произведениях Э. Шима. В книгу входят также уже известные рассказы "Пикет 200", "Кокурки", "Полдома" и т. д.
Содержание:
-
Пестышки 1
-
Демка и Маруська 2
-
Пробковое дерево 4
-
Деньги 6
-
Летний день 9
-
Богатый Гусев 10
-
Стучит счетчик 14
-
Сын гипнотизера 15
-
Что же это такое - любовь? 17
-
Утро, июнь шестьдесят пятого 23
-
Ученик мастера Соболева 27
-
Спутники 30
-
Последний день 31
-
Пикет 200 35
-
Дорога 38
-
Помощник шкипера 38
-
Палан Красная Калина 40
-
Лушка Сапогова 42
-
Чужая гвоздика 44
-
Земля 46
-
Ночь в конце месяца 49
-
Полдома 53
-
Конурки 55
Эдуард Шим
Рассказы прошлого лета
Пестышки
В доме Легошиных помирает бабка Олимпиада, старуха восьмидесяти трех лет. И в доме с утра непокойно, тихо-суетливо, тревожно; то и дело прибегают родственники, соседи; приехал темно-бежевый сутулый фургон неотложки с облинялыми красными крестами и теперь стоит напротив дома, накренясь, увязнув посреди намыленной весенней дороги.
А внука Олимпиады, девятилетнего Шурку, мать выгнала со двора - чтоб не мельтешился, чтоб в дом не заглядывал. Не надо ему знать, как помирают люди, не надо видеть, как, хрипя, колотится бабка на постели, среди желтых, в комок сбившихся простынь.
Шурка неохотно побрел на улицу. Ему и жутко было, и непонятно весело, и очень хотелось поглядеть, пусть даже через окошко, как все кончится. Взрослые небось сами смотрят, а другим не дают.
День же стоял тихий, душистый, и жидкое солнце хорошо пригревало, и было много блеску, веселой солнечной ряби - в лужах на дороге, в пузырчатых взбаламученных ручьях, даже в горбатеньких сугробиках, неслышно тающих по канавам. И еще воробьи трещали, как оглашенные, дрались, трепали друг дружку за хвосты - отбивали себе жилье в скворешнях. И еще с обломанных веток тополей, с черных березовых веток падали капли вешнего сока, копились и падали, вспыхивая от солнечного света, блестя, играя, - будто кто смеялся сквозь слезы.
Шурка стукнулся к соседу, однокласснику Вене Забелкину, и когда тот вышел на крыльцо, сказал:
- Ну, чего дома сидеть. Айда за пестышками.
- Померла? - спросил Веня.
- Не, - сказал Шурка. - Не может. Тяжело кончается. А мне дома сидеть неохота, чего мне сидеть, как пень… Айда за пестышками!
Веня Забелкин был весь плотный, квадратный, и толстые щеки лежали у него на плечах. Он был тяжелый на подъем, и в другое время не уговорить бы его идти за пестышками. Но сегодня у Шурки помирала бабка, и оттого сам Шурка стал как будто необыкновенный, особенный, и Веня смотрел на него с уважением.
- Пошли, - сказал он. - Только Татьяну возьмем с Валюхой. Не могу я их дома оставлять. То со спичками балуют, то телевизор сломают. А отец на меня думает по дурости.
Веня крикнул сестре Татьяне, чтоб одела младшего братишку, чтоб сама оделась как следует, - и вскоре они вчетвером уже шли - разъезжались ногами по хлябкой дороге - к березовой роще, к лугам, где на теплых речных обрывах, как знал Шурка, росли пестышки.
Веня взял с собою отцовскую полевую сумку, просторную сумку из черной кирзы. В нее много чего могло поместиться. Сестра Татьяна ничего не взяла; она знала, что скоро придется нести на руках младшего братишку. Ей и этой ноши хватит. Вообще Татьяна была невезучая. Веня родился у Забелкиных толстый и квадратный, а Татьяна, родившаяся годом спустя, вдруг получилась длинная, худая, похожая на зонтик. А следующий ребеночек, брат Валюха, снова родился квадратный и толстый, будто нарочно, и в три года сделался совсем неподъемным - просто руки отваливались, когда Татьяна его таскала.
Сейчас Валюха шел позади, торопился, спотыкаясь и чуть не падая, протягивал руки к Татьяне и ревел.
- Не ори, - говорила Татьяна. - Ишь, какую громкую музыку завел. Скоро придем, будем пестышки собирать, вкусные пестышки…
- Их, наверно, еще нету, - сказал Веня. - Зря идем. За семь верст киселя хлебать.
- Есть, - отозвался Шурка. - Должны быть. "Первая новинка - водичка с дерьмом, вторая новинка - пестышки…" Бабкина поговорка. Бабка всегда так говорила. Мы с ней год тому обратно ходили, по целой корзине принесли.
- А чего это - пестышки? - спросил Валюха, на минуту прекратив свой одинаковый рев.
- Это хвощ, - ответил Веня.
- Травка такая, - сказала Татьяна. - Вкусная толстенькая травка, будто зеленые пальчики.
- "Травка!" - сопя, передразнил Веня. - Возьми его на руки, пусть не орет. Это не травка. В доисторическое время это были деревья. Выше трубы заводской. От них каменный уголь произошел, понятно?
- Валечка, иди, иди ножками, - сказала Татьяна, не обернувшись. - Не слушай его. Сейчас придем, будем эту травку собирать.
- Если хочешь знать, в каменном угле отпечатки даже есть, - упрямо сказал Веня и топнул, чавкнул ногой по грязи. - Дурища! Листья отпечатались и ветки. И еще доисторические звери в том лесу ходили, ящеры всякие. Ростом - с подъемный кран. И птицы летали зубастые…
- Заче-е-ем? - вдруг тоненько произнес Валюха и замолчал, будто подавился. А когда все к нему обернулись, то увидели выпуклые от ужаса, налитые слезами Валюхины глаза. Валюха медленно садился на землю, - плохо ему стало от непонятных слов, боязно, не хотел он знать про ящеров и зубастых птиц… - Не буду!! - закричал Валюха отчаянно.
Татьяна подошла к нему молча, схватила под мышки и начала поднимать - вся согнулась и даже ногами задрожала, на спине, под тонким пальтишком, показался хребет. А обмякший Валюха ждал, пока его поднимут, ехал вверх с надутым серьезным лицом.
- Добился? - горько сказала сестра Вене, когда младший братишка укрепился на ее плече, Потаскал бы сам такого ящера!
- А чего? - Веня насупился. - Я неправду сказал, что ли? Вон Шурка подтвердит; верно, Шурка?
А Шурка, который стоял обочь, не сразу откликнулся. Щурясь, глядел он на маковки берез, - задумчивый какой-то, особенный Шурка, руки в карманах, ссутулился, не то холодно ему, не то скучно…
- Не знаю, - сказал Шурка. - У меня бабка помирает от этого каменного угля, вот чего.
Летом, когда наезжали из города дачники, бабка уходила жить в пристроечку, в курятник. Куриц батя переселял в летний загон, а пристроечку чистил, выметал торфяную подстилку, всю пеструю и комковатую от помета, обмахивал веником стены. Затем набивали в пристройке дощатый пол, ставили раскладушку, скамейку, трехногий столик, - все, что для старушечьего житья требовалось. И бабка тихо, смирно там поживала. Сидя на порожке, чистила картохи к обеду, щипала цыплят для дачников, чинила одежду. И Шурка часто приходил к ней; он не знал, любит ли бабку, просто без нее иногда делалось скучно, не по себе, и Шурка бежал в пристроечку, разговаривал с бабкой, или просто глядел, как она делает работу.
И вдруг минувшим летом стало у нее со здоровьем хуже да хуже, ноги опухали, голова начала кружиться. Идет бабка по двору, идет и вдруг закачается, как пьяная, ищет рукой в воздухе - обо что опереться…
Как раз в это время привезли топливо на зиму, цельную машину каменного угля. Свалили у ворот, и бабка начала этот уголь перетаскивать к дому. "Да не надо, брось ты!" - отговаривали ее домашние, даже Шурка отговаривал, но бабка не слушалась. "Отцу с матерью некогда, - шептала бабка, улыбаясь, показывая щербатые черные зубы, - и братья твои на работе весь день. А я - ничего, я помаленьку и уберу, а то пропадет добро, суседи-то, знашь, какие…"
И однажды, когда несла ведро с углем, оступилась на крыльце, упала, вниз головой сползла по ступенькам. И подняться уже не смогла. Забрали бабку в больницу; Шурка всю зиму верил, что врачи вылечат, поправится бабка…
Да не вышло по-Шуркиному.