Сергушок стоял у Пети за спиной. В увлечении он то и дело поднимал правую руку и водил ею по воздуху, повторяя все движения Петиной кисти. Наконец он не выдержал:
– Петь, ты только слово скажи. Это у тебя что такое будет?
– Завод, – ответил Петя и откинулся, чтобы лучше оценить рисунок. – Это исторический плакат. До революции здесь был пустырь и камни – вот, видишь, как тут, в углу, нарисовано? А теперь – вот он, завод какой! А с этой стороны – электростанция. Видишь, Ильич на неё рукой показывает, чтобы понятно было? Дай мне баночку, вон ту, с краской!
Банка стояла на полу, и Пум в эту минуту по уши засунул в неё голову осведомиться, чем пахнет.
– Ты что делаешь? – закричал Сергушок и толкнул щенка в бок.
Пум испуганно подпрыгнул, банка перевернулась и крепко засела у него на голове. Густая краска потекла, заливая ему глаза, а потом и пол, и чистый коврик у двери, и длинный коридор, по которому помчался обезумевший от страха щенок.
– Держи! Лови! – кричал Сергушок и тоже нёсся изо всех сил по коридору. За ним с криком и смехом бежала куча детворы, и вся эта шумная компания ввалилась в кухню, где тётя Домна усердно месила тесто на завтрашние праздничные пироги.
Последним по коридору с горькими слезами ковылял Петя.
– Краска моя, – плакал он, – последняя баночка! Венок покрасить Ленину. Теперь нас девчонки забьют!
Пума, ослеплённого и до смерти перепутанного, поймали и отмыли, тоже с перепугу, в чистом ведре. Пол оттёрли веником. Всё привели в порядок.
А Петя сидел в столовой, наклонившись над недорисованным плакатом.
– Без краски-то что делать буду? – грустно говорил он. – И надо же было ему сунуться, Пумке. Теперь уж, конечно, девочки…
Но он не договорил и даже откинулся на спинку стула, точно собрался попятиться: Валя, всегдашняя его соперница по рисованию, застенчиво протягивала ему через стол баночку с краской.
– Возьми уж, – сказала она и вздохнула. – У меня ещё есть. Всё равно ведь нечестно выигрывать, если Пумка виноват. Правда?
Петя нерешительно, словно ещё не веря, взял банку, посмотрел на неё, потом на Валю и густо покраснел.
– Эта самая! – проговорил он. – Ну, Валя! Спасибо тебе!
Работа его затянулась до поздней ночи, но Анна Васильевна на этот раз распорядилась ему не мешать. На следующий день за утренним чаем должно было состояться решение: чей плакат лучше.
Утром плакаты повесили в столовой. Валя и Петя, бледные от волнения, стояли в стороне, стараясь не смотреть ни на рисунки, ни друг на друга.
Петин плакат обвивала густая яркая гирлянда зелёных дубовых листьев,
– Петин лучше! Петин лучше! – дружно закричали мальчики.
Но тут Петя вдруг стукнул костылём и выступил вперёд.
– Я хочу сказать, – заговорил он и ещё больше разрумянился. – Я хочу сказать, что у меня листья вышли, правда, нарядные, они плакат очень украсили. Только зелёную краску мне Валя дала. Потому что моей краской Пумка покрасился. Даже коридор весь покрасил. И потому это всё равно что Валины листья. И за листья мой плакат хвалить нельзя. И значит, у нас плакаты одинаковые. Вот так я думаю.
Петя немного задохнулся от волнения. И совсем растерялся, когда все, девочки и мальчики, так дружно захлопали в ладоши, что Пум испуганно прижался к его ногам и чуть-чуть заскулил.
Анна Васильевна растрогалась, даже голос её немного дрожал, когда она дождалась тишины и снова заговорила:
– Так как же, ребятки, рассудим?
– Петя правильно говорит! Петька молодец! И Валька молодец, что краску дала! – наперебой кричали мальчики и девочки. И первый приз за лучший плакат, коробку ярких цветных карандашей, решено было поделить пополам.
– А кому какие карандаши достанутся? – спросил маленький Коля. – Как рóвно поделить?
Поделить оказалось просто: Анна Васильевна весело улыбнулась, засунула руку в ящик буфета и воскликнула:
– Ну и чудеса! Тут, оказывается, две коробки карандашей лежат. Одинаковые.
Петю и Валю посадили за стол рядом, яркие коробочки карандашей перед их тарелками были не так ярки, как их счастливые лица.
После завтрака они уселись тоже рядышком в уголке и долго осторожно чинили карандаши и пробовали их цвет на бумаге. Пум вертелся около. Ему очень хотелось попробовать хоть один карандашик, даже зубы чесались.
Кроме Пума в детском доме жил ещё старый лохматый цепной пёс. Он был чёрный, громадный и сердитый. Самое удивительное в нём было имя: его звали Сверчок. Кто и когда придумал это неожиданное имя, было неизвестно.
– А я догадался! – закричал раз за обедом Сергушок и, подпрыгнув, опрокинул тарелку супа прямо на пол.
– Догадался, как за столом безобразничают? – хмуро спросила тётя Домна и вытащила из-под стола тряпку.
– Я не про то, – сконфузился Сергушок, – я нечаянно, тётя Домна, не сердись. Я про Сверчка догадался, почему его так зовут.
– Почему? – хором спросили ребята.
– Потому, что он… совсем на сверчка не похож! – выкрикнул Сергушок при общем смехе.
Так и решили, что ничего лучше не придумаешь.
А Сверчок сидел около своей будки сердитый и лохматый и косился на маленького белого щенка.
"Отвяжись!" – зловеще рычал он. А Пум забегал то с одной, то с другой стороны и норовил вцепиться в лохматый хвост.
"Рразорву!" – рычал Сверчок и делал вид, что бросается на Пума. Но тот твёрдо знал собачьи законы: большому псу кусать щенка не полагается. Он проворно падал на спину и весело болтал в воздухе лапками:
"А ну, цапни, если можешь!"
Сверчок постоит над ним и с сердитым рычанием лезет в будку: там уж нахальный Пумка не смел его тревожить.
Но беспокойному щенку этого было мало: он любил ребят, уважал тётю Домну и Анну Васильевну, дразнил Сверчка и Ваську, а настоящего товарища для возни на целый день у него всё-таки не было. Пете бегать с ним по двору было не под силу.
И вдруг… товарищ нашёлся.
– Мыши у нас завелись, Анна Васильевна, – пожаловалась как-то тётя Домна. – Это что ж такое? Сахар таскают, мешки грызут, а в мышеловку – ну вот никак не лезут.
– А Васька на что? – спросила Анна Васильевна.
– А сало на боках растить, другой ему заботы нет, – махнула рукой тётя Домна. – Вчера у него мышь под самым носом пробежала. Так он зажмурился, да и только.
Ребята насторожились.
– Анна Васильевна, – умоляющим голосом заговорила Валя. – Я тут котёнка одного видела. Беспризорный. Чёрный такой, лохматенький.
– Мало у вас зверей, – замахала руками Анна Васильевна. – От одного Пумки хлопот не оберёшься.
Но в голосе её не слышалось достаточной твёрдости, и девочки весело перемигнулись.
Через минуту в передней под вешалкой состоялось совещание.
– Он на соседний двор ходит, – торопливо шептала Валя, – в ящик мусорный. Его только подстеречь и сразу – шапкой.
– Сергушок, ты первый караулить будешь. Я с тётей Домной на базар пойду, а там отпрошусь. Ей самой котёнка хочется. Тебя сменю. Так и подстережём.
– Шапкой не надо, – возражал Сергушок, – ещё промахнёшься. Лучше в ящик еды всякой наложим. Он прыгнет, а мы его – крышкой.
Так и решили: в ящик натащили косточек и объедков, за ящиком спрятался очередной охотник.
– Придёт! – уверяла Валя. – Он голодный – страсть, только не пропустить.
Наконец дождались. Повезло толстенькому неуклюжему Коле. Он даже дышать перестал, когда чёрная пушистая кошечка прыгнула на ящик и сразу – в ящик, в глубину. Шапка не понадобилась: Коля прихлопнул ящик крышкой и со всех ног кинулся домой. На помощь примчался чуть не весь детский дом. Притащили мешок, откинули крышку. Коля неожиданно проворно всунулся в ящик головой.
– Держу! – крикнул он что есть силы. Через минуту вынырнул, прижимая к груди мешок, там что-то шевелилось и тоненько испуганно мяукало.
– Коля, дай мне подержать, – просила Валя. – Ведь это я, я… первая её придумала, право – я!
– Кошек не придумывают, а ловят, – задорно возражал Коля. – Ты думала, а я поймал. И всё!
Бьющийся мешок принесли в спальню девочек и осторожно открыли. Чёрная лохматая головёнка с золотыми глазами выглянула и замерла в ужасе: такая куча ребят уж наверно задумала недоброе…
Но тут бойкая Люба пробилась к мешку, проворно выхватила из него котёнка и поставила на подоконник.
Котёнок был так худ, что это чувствовалось даже сквозь лохматую шубку. А на подоконнике блюдечко. И в нём тёплое молоко. И пахнет… Разве выдержишь!
Через несколько минут пленник, согретый, накормленный и успокоенный, уже мурлыкал на руках сияющей Мани Арбузовой.
Анна Васильевна перенесла новое несчастье с покорностью.
– Пускай уж живёт, может, и вправду мышей ловить будет, – вздохнула она. А тётя Домна убеждённо добавила:
– Кошка-то мышеловка будет. Уж я знаю. По всему видно.
Пум волновался больше всех. Его не пускали в спальню, а теперь не пускают в кухню: тут пахнет тайной. Дело надо разведать.
И хитрый, как лиса, он притаился за шкафом около кухонной двери.
Случай представился скоро. Тётя Домна с грудой тарелок в руках выскочила из кухни и пронеслась по коридору, наскоро стукнув по двери каблуком, воображая, что та сама за ней закроется. Но Пум уже оказался в кухне.
Так и есть: перед плитой, на половичке сидит враг Васькиной породы.
Усы Пума воинственно встопорщились. Шаг вперёд, ещё. Минута – и дело кончилось бы потасовкой, но маленький пушистый чёрный комочек с белой мордочкой не шелохнулся. Может быть, он и раньше дружил с собачонкой, похожей на Пума, может быть, устал от тепла, еды и ласки, но он не шевелился и спокойно смотрел на Пума круглыми золотыми глазами.