День 98-й
Грязный и узенький ручей они отыскали без особого труда. Вот добираться только было очень далеко. Автобусом, потом седьмым номером трамвая до кольца, еще пешком идти.
Вода в ручье была мутная, издавала неприятный запах, видно, в ручей где-то сбрасывали всякие отбросы. Но именно такая вода, наверное, и нравилась червям-трубочникам. Когда Валерка железным черпаком выволок со дна ком грязи и, тряся в воде черпак, хорошенько промыл ее, то ребята, жадно приникшие взором к частой сетке, разглядели много тонюсеньких розовых ниточек. Это и были черви-трубочники.
Валерка так обрадовался, глаза его так сияли, что он, казалось, готов был проглотить этот прекрасный комок грязи. Да и Алька с восторгом смотрел на него.
Не прошло и получаса, как поллитровые банки обоих друзей были доверху наполнены драгоценной грязью.
Обратная дорога им показалась куда короче.
Теперь оставалось главное: извлечь червячков из грязи. Нелегкая работа! Но недаром ребята и книжки специальные читали, и бывали на рыбьем базаре (чего там только не наслушаешься!), поэтому многие премудрости из хлопотливой практики аквариумистов им уже были знакомы. Знали они и то, как довести дело до конца с червем-трубочником.
- Приходи ко мне, - сказал Валерка. - Братуха и решето такое сделал. Иголка не пролезет. Выложим на него грязь, пристроим над тазом с водой и начнем выкуривать на солнышке. Сами в холодную воду полезут.
Лишь туфли Алька сбросил в передней. Прямо с банкой и вбежал в свою комнату. За столом сидела тетя Кира и незнакомая пожилая женщина с белыми волосами.
- Алик! - воскликнула тетя Кира. - На кого ты похож! Взгляни на себя в зеркало!
Алька растерялся, хотел было поставить банку на стол, но вовремя успел сообразить, что ей здесь не место. На столе блестел вычищенный, как в день его рождения, никелированный чайник, стояла красивая тарёлка с печением, в блюдечках - вишневое варенье.
- Боже! - теперь уже с отчаянием сказала тетя. - Зачем тебе эта грязь? Унеси скорее… В общем, приводи себя в порядок, умывайся - и милости просим к столу.
Пряча банку, Алька конфузливо юркнул за дверь. Надо же было ему врываться в комнату, да еще с этой банкой! И правильно сказала тетя: незачем банке там стоять. Надо сразу Валерке было отдать. Испугался, домой потащил, будто кто-то съест его грязь!
В ванной комнате он взял мыло, повернул кран и тут увидел в зеркале свое лицо. Увидел и окончательно расстроился: на лбу, как в индийских фильмах, чернело пятно от грязи, на шее и щеке полосы, хотя и не такие черные, но все равно они явно не украшали его внешности. Хорош, во всей красе показался!
Алька умылся, причесал чуб, сменил рубашку - неудобно было выглядеть замарахой перед чужим человеком. Кто же она такая, эта тетя? Может быть, какая-нибудь артистка из театра? А вдруг - из редакции журнала "Пионер"? Приехала, допустим, по каким-то делам в их город, заодно решила и на него посмотреть. Все-таки автор. Алька сам, конечно, не верил в то, что придумал, но тем не менее он почистил щеткой брюки, оправил под ремнем рубашку и вошел в комнату.
- Познакомься, - сказала тетя Кира. - Это Елена Сергеевна. Мать Вадима.
Обе женщины наверняка заметили, как сразу же потускнело Алькино лицо.
- Садись. - Тетя Кира отодвинула рядом с собой стул. - Выпей с нами чаю. Ты же любишь с вишневым вареньем. Вот печенье бери… Елена Сергеевна, - обратилась она к собеседнице, - мы с Аликом большие друзья, доверяем друг другу, и у нас, по-моему, нет с ним секретов. Как, Алик, считаешь?
Он невольно посмотрел на серого пуделя, взиравшего на них с пианино, и неуверенно пожал плечами.
- Ах, у тебя, оказывается, есть от меня секреты? Вот не ожидала! Впрочем, конечно же, есть! Ты держишь от меня в глубокой тайне, сколько в последнем футбольном матче забил голов, с кем из мальчишек повздорил и даже решил подраться. Ты скрываешь от меня, какими поменялся марками…
Альке была непонятна необычная оживленность тети, ее разговорчивость, словно больше всего она боялась сейчас молчать. А может быть, она просто волнуется? Наверное. Это же мать Вадима. Зачем она пришла?..
Алька пил чай, прикусывал печенье и внимательно слушал, о чем беседовали женщины. А говорила, главным образом, тетя.
- Я не боюсь, Елена Сергеевна, вести этот нелегкий разговор при Алике. Так получилось, что после того несчастья с Зоей я практически заменила Алику мать. И вы понимаете, что раньше, когда у нас с Вадимом начались недоразумения, ссоры, началась невыносимая жизнь, то это касалось прежде всего лишь нас - меня и Вадима. Теперь же у меня Алик. И допустить, чтобы и он, еще ребенок (при этом слове Алька поморщился), испытал горечь унижений, услышал грубое слово или попрек, простите, Елена Сергеевна, я на это пойти никак не могу. Не имею права.
- Милая Кира, - положив руки на стол, печально проговорила мать Вадима, - я вас прекрасно понимаю. И вы совершенно правы в каждом своем слове. Ведь вы знаете: я всегда ценила, уважала вас и была на вашей стороне. А сейчас только одного хочу: позвольте Вадиму встретиться с вами. Я думаю, вы найдете его другим. Времени немало прошло - четыре года. Он многое понял. Не скажу, что сейчас стал таким, каким я хотела бы его видеть. Пока нет. Но уже другой. Лучше. Ему тяжело. Вы ему очень нужны…
Теперь тетя Кира молчала. От ее живости не осталось и следа. Смотрела в одну точку, ложечкой перекатывала в блюдце ягоду. С горечью сказала:
- Я ему нужна. Теперь нужна… Когда столько всего отравлено. Но ведь можно и так спросить: нужен ли мне Вадим?.. Алик, - сказала тетя Кира, - ты, пожалуй, все-таки пойди погуляй…
Алька не протестовал. Разговор, конечно, интересный, но кое-что, а возможно, и самое главное он уже понял. Понял, что тетя совсем не спешит прощать этого Вадима. Подумаешь, радость! Правильно сказала: он теперь и не нужен ей вовсе. Может, ей Петр Шмаков теперь нравится… И еще Алька понял, почувствовал, поверил: тетя не сделает ничего такого, от чего ему, Альке, будет плохо.
Успокоенный, Алька вышел из комнаты. Ладно, пусть хоть до вечера говорят. У него дела тоже важные. Как там черви-трубочники? Из грязи вылезли?
Вылезли, оказывается. Пока не все, правда, но в эмалированном тазу, в котором доверху была налита вода, несколькими живыми комочками уже копошились чистые, розовые трубочники.
Все сооружение стояло на крыльцо, ярко залитое солнцем. Тут же, на табуретке, в белой майке, открывавшей мускулистые руки, сидел Петр Шмаков. В больших пальцах он держал тонюсенький прутик и шевелил им грязь в деревянном четырехугольном решете.
- Я уже бросал червяков в аквариум! - радостно сообщил Валерка. - Так жрут, прямо дерутся!.. А ты чего так долго не приходил?
- Гости у нас, - насупившись, ответил Алька.
Петр ничего не спросил, лишь широкую бровь приподнял, вопросительно взглянул на Альку.
- Мать Вадима пришла, - еще более хмуро пояснил Алька.
- Так, - проговорил Петр и поднялся с табуретки…
День 102-й
Шмаков уже собирался нажать ручку газа - обогнать плетущийся трактор с прицепом, когда у входа в бакалейный магазин заметил Киру. В легком платьице и босоножках, с золотистой сумкой в руке, она показалась ему совсем девчонкой. И не подумаешь, что двадцать восемь. Он всего на год старше ее. А кто скажет, что только на год? Петру и тридцать пять дают. Эх, жизнь коромыслом! Сидит она, Кира, как заноза в сердце. Попробуй вырвать - больно.
Петр зарулил на обочину, заглушил мотор. Красный шлем он снял, повесил на руку и вошел в магазин.
Кира стояла в очереди в молочном отделе. Шмаков подошел сзади и, низко наклонившись над ней, сказал с улыбкой:
- Извиняюсь, гражданочка, вы - крайняя?
- Ах, это ты, Петр.
Она как будто и удивилась, и обрадовалась, но как-то сдержанно, в меру, и даже посчитала нужным шутливо поправить его:
- Вижу: не слушаешь по радио бесед о русском языке. Вместо "крайняя" говорят "последняя".
- Точно, - уже без улыбки ответил Шмаков. - Радио слушать некогда. Мы народ занятой.
- Хочешь сказать: я бездельница? - Она подняла тонкие брови.
- Не хочу… - Он помедлил и добавил: - Какая уж бездельница! Трудно тебя в последнее время перехватить.
- По-моему, наоборот. Театр уехал на гастроли, и я, бывает, весь день дома сижу.
- О том и толкую. Утром подвез бы на работу - не выходишь, у театра ждать - тоже… Один - ноль не в мою пользу.
- Между прочим, мой дом от твоего, если не ошибаюсь, не так и далеко. Помнится, мы даже соседи… Прошу вас, девушка, три бутылки молока, двести граммов масла, творогу…
Шмаков постоял в сторонке, пока Кире взвешивали творог и масло, и когда она подошла к нему, он продолжил прерванный разговор:
- Соседи! А толку-то…
Они вышли на улицу.
- Хоть сейчас подвезу. Не откажешься?
- А стоит ли? Взгляни - погода просто райская. Лучше пройтись… Да, что-то насчет соседей я не поняла.
- Что ж непонятного? - Петр зачем-то потрогал шлем. - Занятая очень стала. Гостей принимаешь… Это кто же приходил - мать Вадима твоего?
Кира внимательно и серьезно посмотрела на Шмакова:
- Моего?.. Да, был когда-то моим. Мужем был.
- Приехать собирается? Навестить? - Петр погладил блестящий шлем, будто смахивая с него невидимую пыль.
- Возможно…
Он надел шлем на голову, нахмурился:
- Говорить с ним будешь?
- Ты странный. - Кира пожала плечами. - Человек приедет, станет что-то говорить, а я, по-твоему, должна молчать?
Шмаков взялся обеими руками за руль:
- Так ты садишься? Поедешь?
- Зачем ты сердишься?
- Ты поедешь?