Всего за 299 руб. Купить полную версию
Солнце еще больше припекало. На улицах было грязно. Мы ехали по Энскедевэген, мимо кондитерской, школы и домов, которые мне были знакомы с самого детства.
Я закрыл глаза и прислушивался к шуму мотора и свисту зимних шин. Мне наплевать было, куда мы едем. Лишь бы мчаться куда-то, как мы уже делали столько раз, и чтобы все постепенно становилось по-прежнему.
Я опустил голову на папино плечо. Он ничего не сказал. Это и лучше. У Торстенсона была вечная говорильня, так что ничего уже нельзя было услышать.
Я попробовал, не открывая глаз, догадаться, куда мы едем.
Теперь мы были у Энскеде-Горда, вот проехали скотобойню и серые бетонные стены Ледового стадиона с прожекторами, похожими на огромные фотовспышки. Мы въехали на мост. Если посмотреть налево, то вдалеке видны мельница и бассейн Эриксдаль, туда мы летом ходили плавать с мамой, когда у нее были выходные. Потом нас поглотил туннель, где под потолком жужжали пропеллеры.
Когда я открыл глаза, то в свете желтых фонарей, проносившихся мимо, увидел в зеркальце заднего вида папино лицо.
Он почувствовал, что я смотрю на него, поднял глаза, и наши взгляды встретились.
- Ну у тебя и носик! - усмехнулся папа. - Теперь тебя не узнать.
- Зато так он похож на твой, - отшутился я.
Внутри было черным-черно.
Они летали среди деревьев, словно серые тени. Прижимались носами к стеклу и таращились на нас своими большими пустыми глазами. Я невольно вспомнил о Блэки Лоулесе.
Кто его покормит в мое отсутствие?
Я крепче сжал отцовскую руку. Мы бродили по Залу лунного света и глазели на ленивцев, маленьких обезьянок и крыс.
- Пойдем дальше? - спросил папа.
- Как скажешь.
Это отец придумал поехать в Скансен. Последний раз я был там совсем маленьким. Может, папе захотелось, чтобы я снова стал таким.
Он держал меня за руку, словно боялся, что я потеряюсь.
Мы вошли в зал, где были змеи и всякие страхолюдные ящерицы. Какая-то тетка с синими волосами указывала на потолок, дергала за рукав мужчину в охотничьей куртке. Там, над нашими головами, она разглядела ленивца.
- Видишь? - визгливым голосом спрашивала она. - Потешный, правда?
Отец стоял совсем рядом с ней.
- Он, поди, думает, что ты тоже потешная, - громко заметил он.
Тетка побледнела и, махнув нелепой сумочкой, отшатнулась к клетке со скорпионами. Она зыркнула на отца, словно тот был отпетый хулиган.
- Какая грубость! - прошипела она. - Какое нахальство!
- Вот именно, - согласился отец. - Думай, что говоришь, подружка.
Ему не нравилось, когда обижали ленивцев. Они ничем не хуже любой тетки.
А как он непохож на Торстенсона!
Для того природа просто поле битвы. Выживают сильнейшие! Все сводится именно к этому: побеждать и покорять других.
Тетка все еще возмущалась, когда мы ушли.
Мы гуляли долго-долго и не спешили возвращаться.
Я догадывался, куда мы направляемся. Но отец любил запутывать следы. Мы заворачивали к пингвинам, к слонам и козам и всю дорогу жевали попкорн. Даже на карусели прокатились. Если бы автодром работал, мы бы наверняка сделали несколько кругов.
- Ну, - наконец сказал папа, - не заглянуть ли нам к медведям?
- Ага, - согласился я.
На самом деле мы туда с самого начала нацелились.
Все было как в прежние времена. Белых медведей мы всегда приберегали на самый конец.
Но теперь их на месте не оказалось!
Скала стояла холодная и пустынная. Одинокий песец поглядывал на нас сочувственно. Мы опоздали на несколько лет!
- Черт побери! - пробормотал папа.
Он, наверное, решил, что я расстроился. На самом деле - ничуточки. Я даже радовался, что их больше нет.
Мама с папой считали, что я больше всего люблю белых медведей. Я вечно канючил и требовал, чтобы меня к ним отвели. Я приходил к ним с карманами, полными сахара, потому что мне было их очень жалко. Мне казалось, что другие звери не томятся так в неволе и не выглядят такими одиноким, как они. Особенно самый большой медведь. Он все ходил вокруг скалы, мотал головой и казался почти больным от горя и отчаянья. Я в нем души не чаял. Как-то раз я кинул ему свою любимую игрушку. Медведь поймал ее на лету. Но не разорвал, а прижал к своей грязно-желтой груди. И все, кто стоял у решетки, рассмеялись, потому что у него был такой забавный и трогательный вид.
Мне было жалко игрушки, и я проплакал всю обратную дорогу.
- Ничего, что их нет, - сказал я. - Им лучше там, где они сейчас.
Я понятия не имел, куда девали медведей. Но мне хотелось верить, что их отправили назад, на ледяные просторы Севера. Там они танцуют под полярным небом - так же, как когда-то танцевали мама с папой.
Странно было вернуться домой.
Папа почти ничего не изменил. В моей комнате все осталось по-прежнему. Старая жвачка так и валялась под столом. На стенах висели пожелтевшие портреты гонщиков, вырезанные из газет, а на полу лежал старый комикс про Супермена. Можно было подумать, что я лишь ненадолго отлучился к Пню и вот вернулся.
Мы сели на диван, казалось, время остановилось. Папа не заводил настенные часы, а цветы в горшках завяли без полива. Мы сыграли в "Воры и полицейские" и в "Пропавший бриллиант". Отец оба раза проиграл. Как всегда.
Он включил проигрыватель. Тот заиграл "Until it’s time for you to go", и папа стал подыгрывать.
Новенькая губная гармошка - мой подарок на Рождество - звучала и впрямь замечательно. Здорово было сидеть и слушать его игру, меж тем как за окном сгущались сумерки.
- Сыграй еще раз, - попросил я, когда умолк голос Элвиса.
- Хорошо, - согласился папа.
Он снова поставил пластинку и приложил гармошку к губам. Я пошарил в кармане. Когда песня дошла до середины, я достал папину старую гармошку. Я немного тренировался, пока жил у Торстенсона. Но все же не ожидал, что у меня так здорово получится. Я вступил точно в такт. Отец не сразу меня услышал. Но, услышав, молча опустил руки, предоставив мне продолжать одному. Я играл так, словно всю жизнь только этим и занимался, а отец любовался мной. У меня разгорелись уши, а голос Элвиса дрожал больше, чем обычно.
Когда я закончил, папа долго сидел молча.
- Это было неплохо, - проговорил он наконец.
- Ну уж, - улыбнулся я.
- Давай, еще разок попробуем вместе, - предложил папа.
Мы играли до самой темноты, пока губы не разболелись так, словно их натерли наждачной бумагой.
Мне было пора ложиться спать. Я лег на мамину кровать.
Отец снял с окна в спальне розовые занавески. Ему никогда не нравился их цвет. Они напоминали ему о свиньях. А их ему и днем хватало. Мы легли рядышком и стали смотреть в ночь. Воздух был полон слов, которые мы хотели бы сказать друг другу.
Глава девятая
Супермен делает открытие, Асп приглашает отведать кекса, а солнце сияет над Деревом Любви
Я стоял и тонкими ломтиками нарезал сыр на одно из Торстенсоновых блюдечек. Время от времени ворчал холодильник, а в остальном было тихо. Я и не заметил, как долго пробыл у папы. Нам о стольком надо было помолчать.
Я нарезал приличную горку сыра, когда в кухню вошли мама и Торстенсон.
- Что-то ты больно поздно вернулся, - сказала мама.
- Ну, - протянул я.
- И как провели время?
- Нормально.
Я догадывался, что маме хочется узнать больше. Но она не решалась говорить об отце при Торстенсоне. После того, как папа назвал его говнюком и едва не сделал из него котлету, Торстенсону вряд ли были бы приятны эти разговоры.
- Ничего особенного? - только и спросила мама.
- He-а, все как обычно.
Больше мы ничего не сказали. Они еще посмотрели на меня. А я на них. На Торстенсоне был свежий чистенький халат. А у мамы было посвежевшее лицо, потому что она намазала его ночным кремом.
- Есть хочешь? - спросил Торстенсон, его тяготило наше молчание.
Он кивнул в сторону горки сыра.
И я ему в ответ тоже кивнул:
- Немного.
- Тебя там, небось, не очень-то кормили, - заметил он. - Поставлю-ка я чайник.
Он всегда предлагал чай. Я этого терпеть не мог.
- Да не надо, спасибо. Я лучше пойду лягу.
- И правильно, - поддакнула мама.
Когда я проходил мимо них, Торстеносн уставился на мою полную тарелку.
- А ты, видно, любитель сыра! - заметил он.
Блэки Лоулес, небось, уже зверски проголодался! Ни крошки ведь не ел с тех пор, как я уехал с отцом.
Я сунул блюдце под кровать.
- Блэки, - прошептал я, - я вернулся.
Ну и соскучился я по нему!
Я держал крысу в клетке под кроватью. Во время зимних каникул я сам смастерил ее в Торстенсоновом подвале. Там было полным-полно всяких инструментов. Клетка вышла кривоватая, мастер из меня аховый. Стенки я сделал из металлической сетки, а к дверце приладил крючок, и Блэки, вроде, она понравилась.
- Сейчас поешь, бедняга, - прошептал я.
Блэки должен был бы уже почуять аппетитный запах потных ног, который источает зеленый сыр. Он от него просто с ума сходил. Может, тот ему напоминал о Пне.
Но на этот раз я не услышал ни звука.