Однако предчувствие меня обмануло. Во все время их разговора чемодан так и не был открыт. Как потом оказалось, ему предстояло открыться только после того, как закончилась эта их гневная встреча. Но тогда я еще этого не знал и поэтому напряженно прислушивался к голосам двух невидимых мне людей. Гигантские, до блеска начищенные туфли произнесли:
- Розенталь, я послал тебе вчера письмо. Я вижу, что ты его получил. Значит, ты знаешь, чего я от тебя требую.
Поношенные кеды ответили:
- Ты мне нагрубил, Шварц. В своем письме ты назвал меня "ворюгой", хотя мы с тобой оба знаем, что, если кто из нас вор, так это именно ты. Это ты украл у меня сердце Эдит. Но я не желаю с тобой говорить об этом.
Черные туфли:
- Ну и прекрасно. Чего зря болтать языком. Дело было двадцать с лишним лет назад, чего толочь воду в ступе. Я тебя спрашиваю о том, что сейчас!
Кеды, тихо:
- Руди, ты прекрасно знаешь, что я никогда не сделал бы ничего подобного.
Огромные туфли тяжело затоптались на тонком ковре. Клубы пыли так и понеслись во все стороны. Я даже испугался: чихну сейчас - и все пропало.
- Послушай, Генрих, - сказал Шварц. - Вчера утром я обнаружил, что рот исчез. Ты помнишь тот ее рот. Он был как живой, он смеялся, он меня мучил. И он всегда лежал на тумбочке в моей гостиной. Двадцать лет подряд этот рисунок лежал на моей прикроватной тумбочке, а вот вчера утром вдруг исчез. Кто же его мог взять, если не ты?!
- Это не я, - пробормотал Розенталь. - Минутку! А может, у тебя позавчера вечером были гости? Может, к тебе заходили какие-то незнакомые люди?
- У меня каждый день бывают гости, - напыщенно сказал Шварц, и в его голосе зазвучала тщеславная гордость. - Ко мне приходит много гостей. Очень много. И ты прав - это кто-то из них забрал мой рисунок. Но этот кто-то пришел по твоему поручению, Розенталь.
Я не слышал ответа Розенталя, но догадался, что он, скорей всего, отрицательно покачал головой.
- Но ведь если не ты - кому же он еще понадобился?
Шварц почти выкрикнул это, причем так резко, что даже я, у себя под кроватью, невольно откачнулся. Его туфли сделали негодующий шаг вперед.
- Если не ты, так кто же еще? - яростно повторил он. - Только ты и знал, что этот рисунок находится у меня. А ты знал! Ты знал, потому что Эдит сама рассказала тебе об этом, когда вы расставались. Тебе она тогда дала другой свой рисунок, я знаю. Она дала тебе свои глаза. Мне рот, тебе глаза, два последних рисунка, которые она нарисовала в своей жизни. И заметь, о них ничего не говорится ни в одной из книг, посвященных Эдит. И они не упоминаются ни в одном из ее музейных каталогов. Вот и выходит, что о них знали только мы с тобой. И только ты и мог украсть у меня мой рисунок.
- Но, Руди… - вдруг услышал я слабый и усталый голос Розенталя. - Зачем мне твой рисунок, подумай?
Наступило секундное молчание. Потом Шварц заговорил опять - медленно, сдержанно, с явным трудом укрощая свою ярость:
- Зачем тебе красть, говоришь? О, тому есть целые две причины, дорогой Розенталь. Во-первых, деньги. Представляешь - не известный доныне рисунок Эдит Штраус! Да он миллионы стоит, Розенталь, и ты это прекрасно знаешь, не хуже меня. А во-вторых, ревность. Конечно, ревность, которая тебя жжет и гложет вот уже двадцать лет подряд. Ты ведь ревнуешь ее ко мне, не так ли? Ты и тогда ее безумно ревновал, ты помнишь? Помнишь?
Теперь он говорил почти шепотом, с ядовитой злостью, и я так ненавидел его, что все во мне уже изготовилось для прыжка из-под кровати. Но тут Розенталь заговорил снова.
- Ты ошибаешься, Шварц, - сказал он тихо. - Да, ее глаза действительно у меня, и я храню их, можно сказать, как зеницу ока. Но я дорожу этим ее рисунком вовсе не из-за его коммерческой ценности, а потому, что я ее любил. Да, я знаю, что ты тоже ее любил и поэтому ты тоже дорожишь своим рисунком совсем не потому, что он стоит сегодня миллионы. И именно потому, что я все это знаю, мне бы и в голову не пришло красть у тебя ее рисунок.
Розенталь говорил тихо, со сдержанной болью, и слова его показались мне такими убедительными, что мне снова захотелось тут же выскочить из-под кровати, но на этот раз для того, чтобы гордо встать перед Руди Шварцем и смело швырнуть ему в лицо: "Неужели вы такой остолоп, что не видите, что господин Розенталь говорит чистую правду?" Но я, конечно, и тут не сдвинулся с места.
- Значит, так? Ты решил все отрицать? - сказал Шварц, и я почувствовал, как у меня по спине побежал холодок. - Прекрасно, господин Розенталь. Коли так, то слушай. Будь ты другим человеком и будь я тоже другим человеком, я бы немедленно обратился в полицию. Но между такими людьми, как мы, нет места для полиции. Мы оба с тобой вышли из стен Гейдельбергского университета, что на берегах Неккара. А в нашем университете, если помнишь, принято было решать вопросы чести, минуя полицию, не так ли, господин Розенталь?
- Я не понимаю, о чем ты? - услышал я изумленный голос Розенталя.
- Не притворяйся простачком. Ты все прекрасно понимаешь, - грубо оборвал его Шварц. - Я попросту предлагаю не вмешивать в это дело посторонних. Здесь, в этой стране и в это время, никто, кроме нас самих, этот спор не решит.
- Боже праведный! Ты имеешь в виду?.. - воскликнул вдруг Розенталь, и, хотя я напряг все свои мозговые извилины, чтобы понять, о чем они говорят, мне это не помогло.
- Так что я предлагаю встретиться завтра в четыре часа дня, - спокойно продолжал Шварц.
- Ты с ума сошел! - взволнованно сказал Розенталь. - Ты просто спятил! Мы не в Гейдельберге, Шварц!
- Мне кажется или я действительно слышу страх в голосе господина Розенталя? - насмешливо осведомился Шварц.
Наступило молчание. Слышалось только тяжелое дыхание Розенталя.
- Прекрасно, - продолжал насмешливый голос. - В таком случае я позволю себе предложить также место нашей встречи.
- Пожалуйста, - слабым голосом сказал Розенталь.
- Сад возле кибуца Рамат-Рахель. Это, правда, далековато, но ведь мы с тобой еще не старики, верно?
- Я вижу, ты уже все продумал, - сказал Розенталь все тем же слабым, упавшим голосом.
- У тебя еще есть возможность увильнуть от встречи, - прежним грубым голосом сказал Шварц. - Ты можешь немедленно вернуть мне картину.
Снова наступило молчание. Затем черные туфли, описав идеальную окружность, повернулись носами к двери. Дверь открылась и снова закрылась. Кровать надо мной опять заскрипела. Розенталь тяжело опустился на нее и тихо застонал.
Я все еще не осмеливался сдвинуться с места. Я лежал на полу, свернувшись в комок и страдая от жалости к нему. Но тут Розенталь вдруг поднялся, подошел к своему серому чемодану, немного покопался в нем и вытащил из его глубин деревянную рамку со вставленным в нее небольшим куском картона. Я сразу понял, что это рисунок. Розенталь взял его в руки и сел у стола, спиной ко мне.
Я ползком выбрался из-под кровати, выпрямился и размял мышцы. Розенталь все еще не двигался. Я посмотрел на чемодан. Он лежал на полу, настежь распахнутый, и опять выдавал кому угодно все свои тайны.
Но на этот раз я не стал изучать его глубины. Мое внимание привлекло другое. Через плечо Розенталя я увидел рисунок, который он все еще сжимал в своих руках с какой-то горькой силой.
Это был рисунок углем. На нем была изображена верхняя часть женского лица. Я увидел высокий, широкий лоб и густые красивые брови. Черные линии были нарисованы быстрой, словно чем-то испуганной рукой. Но главным в рисунке мне показались глаза. Я стоял и смотрел на них, и во мне поднималось какое-то странное ощущение - то ли печаль, то ли страх перед чем-то непостижимым. Потому что в этих глазах были горечь, и отчаяние, и мольба о помощи. Они смотрели прямо на меня и в то же время как бы сквозь меня. Они как будто смотрели дальше меня и дальше этого времени и видели все, что сейчас еще скрыто, но что обязательно должно произойти.