Всего за 552 руб. Купить полную версию
Амза приподнялся в кровати, посмотрел на Даута.
- Знаю, тебе тяжело. Ты не хочешь уезжать. Я испытывал тоже. Тогда… было другое время, мне было проще, но я тебя понимаю, поверь. И твой день рождения тебе, наверное, не в радость, но ты должен быть мужчиной. Встреть его достойно. Радуйся, что можешь пить вино с матерью и отцом. Будь весел, разговорчив. Нужно оставить о себе хорошую память…
- Ты так говоришь, будто я не вернусь.
- Перестань, брат! Я прошу тебя. Забудь о плохом, и будь сегодня счастлив. Для себя, для родителей.
Амза встал. Подошёл к Даут и, склонившись, прошептал:
- Я сделаю, как ты говоришь, но ты должен мне в ответ обещать другое.
- Что?
- Заботься о Бзоу.
- Заботиться о Бзоу? Но как?!
- Играй с ним. Не отказывайся от дружбы… Корми. Делай то же, что я. Быть может, он не уплывет. Останется…
- Хорошо. Обещаю.
Братья Кагуа раньше вернулись с рыбалки - сегодня они не выставляли сеть, но при включённых моторах трижды прогнали её по заливу, как это делали баркасы. Гости должны были прийти к вечеру.
Баба Тина варила фасоль, жарила рыбу. В доме уже хранились приготовленные мацони, ахарцва, копчёные сыр и мясо, мамалыга, ахул, кучмач. Хибла пекла торт; ещё в мае Туран привёз с Псоу три цветные и закрученные, как отжатое полотенце, свечки. Валера разрешил открыть сразу пять банок сгущёнки. Купили у Хавиды баранину.
Пришлось бегать по саду за курицами. Для праздника были вырезаны восемь пулярок. Петух испуганно смотрел, как забирают его подруг; потом долго высматривал их по кустам, удивлённый неожиданным одиночеством. Прочие квочки спрятались за сараем, душевой, туалетом. Бася радостно помогал в ловле: гавкал, прыгал, затем играл разбросанными перьями.
Баба Тина испекла абаклву.
Амза оделся в праздничную одежду: туфли, брюки, светлую рубашку и широкий кафтан, на котором синими кантами были выделены три кармана и петля для ножен. Валера, в радости, что второй сын стал мужчиной, достал отцовский бешмет и охотничьи сапоги. Женщины Кагуа, укрыв волосы узорчатым платком, разрешили себе тёмно-красный сарафан (под ним была белая рубашка с длинными, опускающимися к ладони рукавами). Единственным украшением оказались серебряные и бронзовые застёжки, оставшиеся после Валериной бабушки.
Амза улыбался поздравлениям и шуткам, но был неловок в ответах. Ему не нравилось, что все для него нарядились. Удобнее было бы в привычных сапогах, в чувяках и плотных ноговицах.
К семи часам пришли все гости.
Вино раскрепостило Амзу. Он чаще смеялся, предлагал свои шутки, позволял каждому обнять его, расцеловать и обещать долгую твёрдую мужскую жизнь.
- Смотри только, раньше сорока не вздумай жениться! - наставлял юношу опьяневший Туран. - Сперва стань кем-то; разберись, что куда в этой жизни; и невесту выбирай не на скаку; девушка не лошадь, чтобы лучшей была та, которая быстрее бежит и шире гривой машет; тут надо дольше смотреть, примеряться…
- Как говорил мой дед, - заметила баба Тина, - девушка красивее та, что не открывала рта.
Туран, зажмурившись, рассмеялся; потрепал юношу за плечо и добавил:
- Я рассказывал тебе про Аничбу? Как она…
- Да, дядя, рассказывали.
- Он эту историю не хуже тебя знает, - улыбнулся Валера.
- Да! И не только он! На днях одна старуха, от меня же слышавшая о беде Гважа, по слабому уму мне всё пересказала и даже больше! Не поверишь, сколько нового узнал! И куда я только смотрел на свадьбе!? Ничего не видел! Хорошо, старуха просветила…
Мужчина, хохоча, придвинул кастрюлю с бараниной.
Амза налил себе чачи. Вылил в рот. Она словно бы дымилась, тревожила нёбо. Проглотил, вздрогнул. Налил ещё. Обжигает горло, давит на желудок. Юноша дотянулся до курицы, отломил ножку; локтём толкнул стакан - вылитое вино зазмеилось с подзор на колени.
Споры, советы, память - всё было в едином шуме. Соседей это не беспокоило; они были среди приглашённых.
Валера шире расстегнул бешмет, ладонью тёр себе за воротом.
Тосты случались часто; вино выпивали ещё чаще. Амза, забавляясь своим слабым телом, ходил по двору; начинал гладить Басю, тесно сжимал его мордочку. Разглядывал себя в зеркало.
- Что-то ребят мало. Старики одни. Твоему сыну даже веселиться не с кем, - жаловался Саша Джантым.
Амза подумал, что к празднику можно было позвать Мзауча. "Пусть было что-то. Теперь нет. И я его тогда… да, побил хорошенько, но ничего. Надо за это выпить". Путаясь в мыслях, забывая, зачем он идёт к калитке, юноша вышел на улицу. Заур заметил это, пошёл следом, своего присутствия, однако, не выдавая.
Амза неспешно шагал по дороге; всматривался в густые тени, в звёздное небо и улыбался своей пьяности. "Да. Три года мне так не веселиться. Три года". Калитки были закрыты; двери в дома затворены. Тишина. Слышно, как кричит сверчок; издали обманным эхом доносился смех и шум от праздника.
Подойдя ко двору семьи Цугба, Амза усомнился в своих действиях, но всё же громко позвал:
- Эй! Мзауч! Феликс!
Тишина. Пришлось кричать ещё раз. Откликнулась дворняга. Она подбежала к калитке и стала злобно лаять на чужака; прислоняла лапы к изгороди, но выпрыгнуть не пыталась. Ей издали ответили псы Батала Абиджа.
- Что такое? - закутавшись в шаль, вышла Раиса Цугба, мать двух братьев; при её словах пёс умолк.
- Простите, не хотел вас разбудить. Но у меня сегодня день рождения. И я… - юноша говорил медленно, чтобы путаностью слога не выдать своё состояние.
- Ты пьян, Амза. Что тебе надо? - Раиса говорила грубо и опасливо поглядывала на стоявшего за дорогой Заура.
- Простите. Я хотел… Пригласить Мзауча. А то как-то…
- Его нет. Ни его, ни Феликса. Уходи, не позорь своё имя.
- Простите.
Амза смущёно отошёл. Пёс гавкнул ему вслед. Только сейчас молодой Кагуа увидел Заура. Они молча вернулись к празднику.
- И какой сван! - восклицала баба Тина. - У-у! Таких нет больше. Самый мирный сван! И ведь - дирижер! У него свой оркестр; с ним в Москву ездил, в Ленинград ездил, - перечисляя, женщина зажимала пальцы и покачивала головой, - в Екатеринбург ездил!
- Так и сказал! - продолжал Туран. - Говорит, в гроб положите и всё! Мне такая не нужна. Я, это… Как же он… А! Говорит, я из чужой хлёбки есть не буду! О, как сказал! - мужчина ударил по столу кулаком.
- По голове стаканом стучат, глаза выкололи, а я терплю пока! - кричал соседу двоюродный брат Хавиды Чкадуа. - Но я хорош-хорош, а сердце остынет, свиньёй стану, и ни на что не посмотрю!
- Значит, ты мало аджики добавляла! Нужно больше!
- Был брат в Москве. Купил матери индюка и зашёл на Красную площадь - посмотреть. К нему, значит, милиционер: "Товарищ, на Красной площади с птицей нельзя!" Брат ему на голубей показал и говорит: "А это что, не птицы? Им почему можно?" "Ну! Это птицы мира!" - ответил милиционер. Брат ему: "А что, мой индюк с тобой воевать собирался, что ли?"
Амза слушал неумолчный гул людей. Он помнил своё обещание Дауту, но сейчас грустил. Уныло двигал по столу кружку; смотрел на худую луну, на звёзды.
Заиграли баян и ачарпын. Под звонкие ритмы и хохот начались ночные танцы. Мужчины, вскрикивая "Ас-с-са-а!", поднимались со скамеек; раскидывали руки; приседая, торопились ногами по влажной от росы траве; крутились; ударяли себя по бокам; шире раскрывали глаза. Женщины и те немногие девушки, что пришли во двор Кагуа, улыбчиво вступали в танец: вытягивали руки, пускали в разнобой подвижные пальцы; при этом тихо шагали. Батал и Саша, вспотев, затеяли ашацхыртру. Поднимались на мыски; складывая левую руку к груди, а правую выпрямляя в сторону, раскачивали колени, кружили вокруг пустого места, и в темноте, за обильным вином, можно было вообразить, будто на земле перед ними лежат битые, скрученные враги, в устрашение которым и танцевали мужчины. Прочие помогали ритмом громких хлопков.
Старухи пели частушки; старики вторили. Ветер холодил шею. Тело было жарким и влажным. Бася ждал подачек: ходил под столом, вылизывал опущенные испачканные в жиру ладони. Вино. Костёр в апацхе. Угли, искры. В танце тяжелеют ноги; приседая, можно упасть. Смех. Разговоры. Хочется лежать; живот тугой. Лицо утомилось от улыбки и теперь пульсирует ударами сердца. В глазах - влага; они отдыхают, когда закрыты; чтобы смотреть, нужно жмуриться. Батал скалился, вскрикивал. Местан дремал на веранде. Баян и ачарпын не утихали. Громкие слова в ухо; объятия; кто-то хлопает по плечу.
Амза поднялся в дом; упал возле кровати.
Пробуждение было долгим и сложным.
Вскоре совершеннолетие отпраздновал и Заур Чкадуа. Пришлось снова пить - Амза был этому рад.
Почтальон передал повестки. В них говорилось, что юношей ждёт осенний призыв. Первого октября в Лдзаа за ними приедет автобус; он соберёт призывников этого района, вывезет их в Сухум.
В последний день сентября Амза пришёл проститься с Бзоу.
Играть не хотелось. К тому же море было прохладным. Юноша гладил друга и молчал. Афалина, кажется, угадывал мысли человека, не настаивал на купании.
- Ты прости, я сегодня ненадолго. Надо ещё с родственниками собраться… Не верю как-то… Знаю, что не увижу тебя три года, или… совсем не увижу, но поверить в это не могу. Будто мне только на недельку отлучиться, как тебе тогда… А потом вернуться.
Амзе сделалось тоскливо; кто-то белым полотном вытягивал из его груди дух; при каждом вдохе глаза напрягались слезами; юноша замер, опасаясь заплакать.
Бзоу прежде никогда не был так тих.
- Не знаю, понимаешь ли ты, что сейчас происходит. И… поймёшь ли, когда-нибудь… Ты, конечно… Я… Не уходи. Дождись.
Амза забыл прихватить другу последнее угощение.