Всего за 552 руб. Купить полную версию
Взрывался, рушился небосвод, валунами падал в пропасть. Ломался и гремел сам воздух - вокруг каждого: сидел ли он, запершись в доме, или стоял, заворожённый, снаружи. Дрожали стёкла. Ветер терзал деревья. За калиткой в остроконечных башлыках пробежали братья Цугба.
Молнии уже не проглядывали сквозь плотные одежды мрака, но высветляли всё небо серым полотном.
- Интересно, как там Бзоу? - Спросил Амза.
- А ему чего? - заметил Даут. - Под водой не штормит.
- Это да…
Потом гроза разделилась: частью ушла на запад по берегу, частью поднялась к горному северу. С каждой стороны сверкало невпопад, но гром оставался единым - спешно перекатывался, едва поспевая озвучить то одно ненастье, то другое.
Погасла последняя зарница, но ливень продолжался.
К двум часам ночи всё стихло. Утром дождь продолжился, но гроза не возвращалась.
Моросило весь день. Местан нюхал влажный воздух. Под калиткой расползлась лужа; она не мешала, потому что из двора никто не выходил. Работы в такой день не было. Баба Тина, спавшая в доме, теперь сидела с Хиблой в апацхе; женщины пальцами ломали семечки; молчали. Вода шелестела, срываясь с карниза длинными струями. Валера лежал на кровати; перечитывал рассказы Гулиа; зная слова и движения героев, часто отвлекался к своим мыслям - так, в неосознанности иногда пролистывал до двух страниц. Случалось, что в монотонном шуме непогоды он вовсе засыпал.
- Пойду я, - улыбнулся Амза.
- Куда? - удивился Даут.
- Купаться.
- Сейчас?
- Да.
Домашние часы едва указали полдень. Накинув отцовский плащ, надев старый башлык и сапоги, Амза взволновал лужу у калитки, вышел на улицу. Село было безлюдным. Серые тучи были густыми и низкими. Пахло влагой и хвоей.
Глубокие выбоины в дороге превратились в многочисленные озёра, соединённые витиеватыми протоками. Кювет поднялся грязной речкой; чернеющая землёй, она несла всякий сор: листья, ветки, отслоившуюся кору.
Море, почти лишённое волн, стало колючим - на его поверхности торопились тысячи мерцающих столбиков, вокруг которых скоро появлялись и исчезали малые круги.
Берег был пуст. Туман скрыл горы, оставив взору только ближние холмы, отчего Лдзаа казалось отдельным миром, никому не принадлежавшим и вольным странствовать по океану.
Амза разделся; свернул вещи в плащ, придавил камнями. Выпрямился. Ветер был тихим, но обнажённое тело схолодилось. Юноша торопливо вошёл в воду. Тёплая, нежная. Амза лёг на гальку, и ему показалось, что он - в мягкой, свежей постели. Покачивается в слабой качке. Неужели там, куда он уедет, совсем не будет моря? Амза прежде не верил, что бывают края, отличные от родной Абхазии. Даут служил в Чите и рассказывал про те диковинные места; младший брат удивлялся и не мог даже вообразить, кого это: месяцами не знать жаркого солнца, ходить по сугробам, в которых неловкой поступью можно утонуть целиком, словно в болоте. Даут говорил о степях в средней России, где взор не упирается в горы, но слабеет далью - как на море…
Медуз не было. Дождь ударял по макушке тупыми иголочками. Привстав, Амза ощутил холод воздуха. "Да. Теперь отсюда не выбраться", - улыбнулся юноша, вернувшись в тёплую перину вод.
Амза плавал. Нырял, зажимал нос пальцами, переворачивался и снизу наблюдал за тем, как дождь безостановочно тревожит море.
Широко вдохнув, удерживая поверхность воды между носом и глазами, юноша смотрел по беспокойной глади; потом, нырнув, кувыркался, опускался ко дну, перебирал плоские валуны. Возвращался на прибрежную лежанку: укладывал голову на гальку и морщился падающим на лицо каплям. "Зря Даут не пошёл. Он, наверное, никогда не купался в дождь. Глупо! Ведь это так приятно!"
Не желая подниматься к пляжной прохладе, Амза продолжал плавать. Зажав нос, переворачивался, словно делал сальто… Страх. Чёрная полоса. Громкие, убивающие удары сердца. Юноша чуть не вдохнул воду; отстранился… Это всего лишь Бзоу.
Вынырнув, Амза громко выдохнул. Часто дышит.
- Бзоу! Предупреждать надо!
Дельфин подплыл к человеку; свистнул.
- Ну? Чего?
Успокоившись, Амза трогал афалину и удивлялся тому, что повторилось однажды испытанное - он опять в испуге едва не ударил друга. Конечно, удар, смягчённый водой, был бы мягким, но…
- Наверное, я подумал, ты - акула, - оправдывался молодой Кагуа, ощупывая лохмотья на кайме спинного плавника. - Странно… Я ведь тут забыл о тебе, о том, что ты можешь приплыть…
Юноша и дельфин ещё долго дурачились. Вместе плавали, ныряли, крутились. Бзоу катал друга по заливу; Амза привык к подобным прогулкам, научился не терять в них дыхание. Потом афалина повторял свою любимую забаву с исчезновениями и попытками заплыть неожиданной стороной. Иногда оба раскрывали рты и ловили капли дождя; потом начинали брызгаться. Юноша пальцами вышагивал по округлым зубам дельфина. Прикладывал к дыхалу ладонь, чтобы ощутить, как то сжимает и расслабляет свою подвижную пробку.
Порой, устав, Амза выползал на галечную лежанку; тогда дельфин выплывал к нему; выставив спину дождю, лишив себя скорости в движениях, носом утыкался в ногу юноше, словно звал продолжать игры.
- Бзоу! Ну, куда ты полез!? Ты бы на пляж выбрался! Давай-ка, иди отсюда. Тебе нельзя на камни!
Бзоу нехотя уплывал; но вскоре возвращался, чтобы позвать Амзу ещё раз.
Глава третья. Осень
- Не виноваты они! Золотая моя! Не виноваты.
- Баба Тин, ну вы сами говорили - на чьей арбе сидишь, того и песни пой, - возразила Хибла.
- Это да. Тут не спорю. Но простые люди не виноваты. При Сталине сюда грузин перевозили, чтобы потом сказать: "Смотрите, абхазов меньше, значит, это земля грузинская. И всё". Это политика, моя золотая. Крестьяне и рыбаки политикой не занимаются. Грузины, которых сюда переселили, не хуже абхазов. Они наши братья. Это - политика. Кому-то нужно, чтобы так было. Я знаю, те грузины не хотели сюда ехать, так им силой указали, угрожали. А как перевезли, сожгли их дома в Грузии, чтобы не смогли бежать домой! Что им делать? В овраг бросаться? Приходилось жить тут, в Лдзаа. Если б мы сами, люди, были умнее, то не ругались бы, не воевали, а дружили.
- Ну, мы и не воюем. Просто… не общаемся.
- Да… Как шакалы с волками. Не дерёмся, но втихую друг на друга рычим. Не правильно это…
Баба Тина говорила громко, в её голосе был слом, словно она удерживала плач; поднимала руки, качала головой. Однако это не мешало ей тут же откликнуться на чью-нибудь шутку, смеяться ей, отвечать другой шуткой. Затем продолжить тонким, готовым изорваться голосом жаловаться о судьбе грузинских поселенцев, о том, как Туран поранился в аварии по дороге в Гудоуту.
Амзу прежде не интересовали такие разговоры, но теперь он с вниманием слушал каждое слово, следил за жестами. Сам ничего не говорил.
Кагуа чувствовали, что их младший сын покинул дом задолго до срока. Амза утратил прежнюю веселость; реже смеялся. Видеть юношу печальным было необычно, но никто не просил его объясниться, не утешал, понимая, что этим усилят грусть и, возможно, обидят.
С дельфином Амза был по-прежнему весел, но порой подолгу вглядывался в мордочку друга - запоминал ей переходы от серого к белому, палевому. Афалина этому не противился. Он дрейфовал у борта, порой смачивал голову водой.
- Слушай, зачем тебе такой большой лоб? - улыбнулся Амза, затем добавил: - Интересно, ты будешь обо мне вспоминать, когда я уеду?
Дыхание вдруг стало вязким. В груди всё напряглось и ощутимым столбом поднималось к горлу; юноша шире открыл глаза, сдавил челюсти; отвернулся, показывая, что ощупывает сапоги, а на деле пряча слёзы.
Вечером, засыпая, Амза представлял дельфина; его вытянутую мордочку с неизменным изгибом улыбки. Шевеля в темноте пальцами, представлял гладкую кожу Бзоу. В таких мыслях Амзе нередко снился афалина.
"Не понимаю я жизнь. И вообще… этот мир. Только началось лето, и я говорил себе, что не нужно думать об армии, что впереди ещё столько дней… Уже осень. И так быстро! Не люблю смотреть на часы. Стрелка вращается медленно, но её не остановить… Противоречие. Я узнал Бзоу в мае, а кажется, что мы вместе много лет. Точнее даже не лет… тут дело не в годах или других измерениях. Тогда в чём? Этого я не знаю, пусть и кажется, что чувствую… Боже, как всё это сложно…"
Амза переворачивался на кровати; застывал в продолжительной дрёме, но не засыпал и потому терзался. Даут слышал беспокойную подвижность брата, но не спрашивал о ней - притворялся спящим.
"Я не могу понять то, что чувствую, потому что прежде такого не было. Если б не армия, я, наверное, никогда бы не задумался о подобном. Оно бы и к лучшему, конечно… Не стоит лишний раз высматривать в свои чувства и мысли. Кажется, та?к говорил старик Ахра. Да… Как же я слаб. Все служат! И никто не плачет об этом. Почему же я так слаб? Да, с прошлого года началось другое время и… Я слышал… Надо быть мужчиной. Деды воевали с юности до старости и не жаловались… Бзоу. Ведь я больше не увижу его".
Амза понимал, что эти дни - последние в их дружбе. Им уже не встретиться. Никогда не плавать вместе. Не услышит он чу?дных щелчков под водой; не прокатится на спине дельфина; не почувствует аккуратных тычков в спину, не притворится напуганным и не увидит, как радуется афалина. Бзоу он больше не увидит.
"Тут и думать нечего. Он будет ждать. Месяц. Быть может, два. Но не три года. К моему возращению он уплывёт в другие края. Найдёт себе нормальных, морских друзей…"
В комнате было тесно и душно. Амза поднялся. Вышел на веранду. Ещё долго ходил, босой, по холодной траве. Бася, удивлённый шагами, заворчал, выглянул из будки, но, разглядев хозяина, возвратился ко сну.