- Бюсси Д’Амбуаз, - выпаливает Оля самое красивое из найденных в памяти подходящих имен и заглядывает Асе в глаза.
- Нет, - отсекает Ася. - Бюсси Д’Амбуаз - это из графини де Монсоро по телеку, а здесь живет… здесь живет злой рыцарь Фрон де Беф.
- А можно я с тобой буду строить?
- Давай. Вот здесь будет крепостная стена, а здесь барбакан.
- Кто?
- Ну вот так вот будет ров, через него мост, а тут барбакан.
- А это что?
- Это тут такая защита входа, такая круглая как будто башня с воротами.
Оля сгребает песок и строит толстую высокую башню. Ася, недовольно нахмурившись, отрывается от возведения барбакана:
- Нет, донжон только один должен быть, самый высокий, нельзя башню выше его. Давай ты вот здесь строй стену, а на стене тоже башни поменьше.
Оля строит стену. Стена длинная, одинаковая, ей уже скучно, и она лепит башенку за башенкой, украшая их верхушки сорванными рядом лютиками.
- А давай как будто твой этот украл принцессу, а за ней как будто принц приехал.
- Мой этот - кто? - строго спрашивает Ася.
- Ну как его? Феодул.
- Феодал?
- Ну.
- Погоди. Там на самом деле он красивую Ревекку украл и рыцаря, а другой рыцарь, черный, за ним пришел и разбойников привел, и они стали осаждать замок. А вот здесь должен быть бартизан, - Ася показывает на угол, где сходятся две построенных Олей крепостных стены.
- Кто? - Оля смущенно смеется. Ася вздрагивает так, будто ее ударили.
- Ничего смешного. Бартизан - это башня такая сторожевая.
- Партизан, - хохочет Оля.
- Не хочешь играть - не надо, - обижается Ася.
- В партизанов! - веселится Оля. Она думает, Асе тоже будет смешно: партизан, толстый такой. - Прикинь, толстый, с бородой, в фуфайке, выходит из леса такой. А эти, рыцари - все - бах, офигели: кто такой?
Оля воображает явление партизана перед защитниками замка и заливается смехом.
Асе кажется, что Оля смеется над ней.
- Смешно дураку, что рот на боку, - оскорблено замечает она.
- Сама ты дура, - по инерции хохочет Оля. - Партизанка Ася!
Оля легко вскакивает на ноги и убегает. Она радуется своему партизану и почти летит от смеха, и сандалии оставляют легкие следы в остывающей тонкой пыли на неасфальтированной дороге.
- Партизан, партизан, - горланит она, а из кармана выпрыгивают голубые стеклышки.
Ася смотрит ей вслед. Вынимает из кармана спички с наклеенными флажками, смотрит на них и кладет обратно в карман. Солнце ушло с песочной кучи за сад, натянулась тень от ворот, и песок быстро стал холодным. Ася подходит к кусту золотых шаров, обрывает один цветок и, сосредоточенно общипывая его на ходу, идет по улице. Лепестки становятся все мельче и сыплются на землю желтой дорожкой.
Из-за угла выворачивает бабушка с тяжелой сумкой.
- А тебя Оля ждала, - говорит бабушка, увидев Асю.
- Я ее уже видела, - Ася крутит в пальцах оставшийся от цветка зеленый пенек.
- Вы хоть погуляли? А то все сидишь на веранде весь день.
- Да ну ее, - Ася отшвыривает останки цветка. - Она дура какая-то.
- Что-то и Маринка у тебя дура, и Оля дура, - осторожно замечает бабушка.
- Бабушка! Ну если она правда - дура?
Бабушка пожимает плечами.
Ася идет с ней домой, ждет, пока бабушка разгрузит сумку, хватает булочку с изюмом и убегает с ней на веранду - дочитывать книжку про рыцарей.
Мона Лиза
Галя Палей ненавидела сопли и слюни. От соплей и слюней она отучилась еще в яслях, наверное, или в детсаду. Она была умная, а остальные бараны. Она знала, как надурить воспетку, - например, сказать, что манку съели, а на самом деле передать дежурной тарелки, чтобы она побросала манку в бак. Вся группа весело сидела над пустыми тарелками, воспетка говорила "вы у меня сегодня молодцы, быстро доели, у нас еще будет время поиграть в прятки". Группа вопила "ура", Галя скромно торжествовала, хотя терпеть не могла прятки, а когда после прогулки все открывалось, виноватой оказывалась дежурная Наташа, зачем она кашу вываливала в бак. А Галя свою кашу съела, какие к ней вопросы?
Галя всегда ела кашу. Галя хотела есть.
Мама дома говорила - возьми там в холодильнике чего-нибудь. В холодильнике брать было нечего, разве холодную гречку. Ну разогрей, говорила мама, только отстань. Сама уже большая.
Мама была злая после работы. Чего-то стирала, вешала, штопала, убирала, приклеивала, колотила молотком и говорила "отстань". Или ложилась и говорила "отстань, голова болит". А папы не было. Потом возник отчим, голова где-то у лампочки, голос с неба. Мама с отчимом трясли воздух под потолком с двух концов, как старое покрывало, лампочка раскачивалась, стекла в шкафах тряслись, когда отчим топотал. Галя не лезла - сидела под столом и наказывала куклу Каролину, которая ныла и просила купить шоколадку. Галя не любила, когда ноют. Когда орут, она тоже не любила и даже не боялась. Она презирала, когда орут. Заставить орать было очень легко. Она узнала много разных способов заставить маму или отчима орать и никогда не боялась, потому что знала, что раз это она заставила, значит, может и выключить.
Но когда она пошла в школу, все перевернулось. Училку можно было заставить орать, она это сразу выяснила: связь есть, хорошо работает. Но училка как наорет, сразу ставила двойки, а за двойки мать не только орала, но еще и звала отчима, а отчим бил ремнем. Галя быстро сделала выводы, перестала выводить училку и стала учиться на одни пятерки, чтобы отстали. Мать с отчимом обрадовались, купили ей новое платье. Галя стала презирать их еще больше.
Галя скучала. Утром в школу, днем из школы, гулять во дворе, делать уроки, вечером родители проверяют дневник, орут друг на друга, смотрят телевизор и спать. Галю тошнило от этого. Когда отчим пьяный, проорется и упадет, мама спит на раскладушке рядом с галиной кроватью. У мамы некрасивая ночнушка и морщины, и на редких волосах бигуди. Когда Галя вырастет, у нее будет красивая шелковая ночнушка с кружевами, а морщин не будет никогда. А бигуди - вообще! А мужа вообще никакого не надо, на фиг муж? Она сама себе на все заработает.
Но что она могла сейчас, в этих ублюдских колготках, в этой гадостной форме, с этим галстуком, который гладить каждый день. Со склизкой погодой, мерзкими простынями, старыми сапогами, с колючей шапкой, которая шерстит голову, с убогой училкой, у которой морщинистая шея и свисают щеки, а на ногах толстые, извилистые синие вены и фиолетовые деревья. Сдохнуть? Не дождетесь.
Гале скучно было жить, и она развлекалась. Куклы ей быстро надоели, и она играла в люди: ссорила, сталкивала, интриговала, искала кнопки. Найти новую кнопку была радость. Нажмешь на правую - дрыгает ручонками, на левую - плачет.
У педагогов она кнопки нашла тоже быстро: выучила нужные фразы и обороты, вовремя поднимала руку, отвечала правильно и числилась на хорошем счету. Это было удобно, потому что когда обожатели и придыхатели выдвигали ее в звеньевые, старосты и председатели совета отряда, педагоги не возражали, потому что девочка хоть из проблемной семьи, но взросленькая, ответственная, аккуратная, с лидерскими качествами.
Обожатели и придыхатели скопились возле нее сразу, потому что она всегда давала списать, хотя и в обмен на что-нибудь. Галя не брала много, но ценила свой труд и не отдавала даром: жвачку, конфету, - от них не убудет, а ей кто конфет купит? Отчим? Щас.
Календарик переливной. Стеклянный шарик, бессмысленный абсолютно, но девки ахают: к глазу поднесут и смотрят. Галя посмотрела. Муть одна. Обожателей влекли к ней не только домашки и конфеты, но и великолепное презрение к миру, от которого у них захватывало дух: в нем, кажется, была великая свобода. Они учились у Гали презирать взрослых, а она презирала их самих, и гнала прочь, когда становилось особенно скучно и совсем уже тошно. Глаза бы на них всех не глядели. Были такие, кто не обожал. Их Галя быстро низвела до остракизма, так что пикнуть боялись - пару раз пришлось замараться, собственноручно отвесив пенделя, но это был товарищеский суд, фиг ли - пусть не противопоставляют себя коллективу. Училка пожурила за форму, но одобрила по сути; осужденная товарищеским судом Мясникова потрусила домой, унося отпечаток Галиного сапога, испачканного серой школьной пылью, на жирной заднице, обтянутой коричневой школьной формой. И больше не вякала.
Но в третьем классе умерла Галина бабушка, которая все равно жила где-то далеко, и Галя ее не знала, и Галина мама через тройной обмен заполучила вместо бабушкиной комнаты в коммуналке и своей с отчимом однушки в хрущевке хорошую большую двушку в кирпичной девятиэтажке, и они переехали, и Галя пошла в другую школу.
А в новом классе были Вяльцева, и Иванова, и Бирюкова, которые сразу к ней подтянулись, и Никитько, которой хочется и колется, и какие-то совсем никчемные люди, которых фамилии и не упомнишь, и была эта Николаева, которую прибить бы сразу, да как. Со своими фразочками. Со своими поправками непрошеными - Галя все честно по учебнику на пятерку оттарабанит, а тут Николаева тянет руку и, хлопая ресницами, вставляет что-то несусветное из энциклопедии, и даже старой жабе Евгеньевне нечего сказать, ах, спасибо, Ася, очень интересно.
Николаева подлизывалась. Списать давала кому угодно и просто так, и говорила - а хочешь, я тебе объясню? А хочешь, я тебе расскажу? Галино налаженное дело сразу рухнуло - Бирюковой она только сказала "спасибо в карман не положишь", та покрутила пальцем у виска - ты чо? Я у Николаевой спишу, она всем дает. Пришлось пожать плечами и сделать вид, что так и надо, прощай, шоколад.