Нередко в письмах Бориса звучала чужая, не свойственная ему мысль, но поневоле он возвращался к ней: "Здесь говорят, что быть честным глупо и ненужно. Сам я тоже никак не могу решить, есть ли заслуга в человеческой стойкости? Если нет заслуги, то, значит, не от человеческой воли, не от своеволия человека зависят его поступки. А раз так, значит, пропадает смысл таких слов, как "стойкость", "выдержал испытание". И значит, за свои преступления человек тоже не в ответе".
Отвечать на такие письма было труднее всего. Ведь самое худшее и непростительное, что мы можем сделать со своей жизнью, - это вообразить, будто наша воля не свободна и каждый шаг наш предопределён, и поэтому мы уже ни за что не отвечаем - ни за хорошее, ни за плохое.
Тут мне помог Чернышевский. Его книгу "Что делать?" Борис читал не для того, чтобы пересказывать в сочинениях сны Веры Павловны, не для отметки в журнале, на экзаменах. Читая, он утолял жажду и голод. Он не только читал, он думал над книгой, и она помогала ему понять жизнь: "Герои "Что делать?" никогда не прячутся за мысль, будто от них ничего не зависит. Они сами кузнецы своего счастья. Как трудно быть кузнецом своего счастья! - писал Борис. - Для этого надо быть очень умным и очень сильным. А что, если я начну читать "Диалектику природы" Энгельса и "Материализм и эмпириокритицизм" Ленина?"
Вот тут я твёрдо была уверена в справедливости своего совета: "Для Вас сейчас самое главное, самое насущное - программа средней школы. А Ленина и Энгельса Вам не одолеть, вы заплутаетесь в этих книгах, они Вам ещё не по плечу".
Борис продолжал заниматься. Читать. Работать. Думать. И когда в пятьдесят третьем году была объявлена амнистия, он получил свободу. И, приехав в Москву, пришёл ко мне. На пороге стоял высокий худой юноша. Он описал себя беспощадно правдиво: веснушчатый, некрасивый. Но глаза у него были умные, пытливые.
- Я ещё не верю… не верю, что на свободе… Что дома, что буду учиться!
Через неделю Борис уже работал электротехником на маленьком пригородном заводе. А ещё через десять дней сел за учебник.
- У меня впереди целое лето, я буду готовиться к экзаменам в десятый класс вечерней школы, - сказал он. - Как Вы думаете, выйдет из этого что-нибудь? Примут меня?
Иногда он звонил и просил разрешения прийти. Он бывал разный - как в своих письмах: то уверенный в успехе ("Решил очень трудную задачу по физике!"), то печальный, поникший ("Нет, сегодня я понял: ничего не получится!")
…Пришёл август, наступили дни экзаменов. Борис написал толковое сочинение по литературе. Справился с алгебраическими задачами, очень хорошо отвечал по физике. Но по истории он получил двойку. Ему попался билет, которого он совсем не знал. После экзамена по истории он пришёл к нам. Лицо его было бледно, губы крепко сжаты. Но он старался держать себя в руках.
- Что ж, - сказал он, - попробую в будущем году… Не всё сразу, правда?
А завтрашний день принёс неожиданную весть: Бориса приняли в десятый класс.
Учителя в этой школе были умными людьми. Они знали: есть случаи, когда строго формальный подход будет несправедлив и бесчеловечен. И если юноша с такой судьбой стремится в школу, к книге - надо помочь ему. Бориса приняли с условием, что в конце первого семестра он сдаст курс истории за девятый класс.
Он работал. И учился.
Он работал и учился со страстью. Он жил нелёгкой, но счастливой жизнью. "Я боялся, что меня попрекнут прошлым. Ведь все знают, что у меня за спиной. Нет, никогда никто ни словом не обмолвился!"
Если бы стали попрекать, он оставил бы школу. Но никто не коснулся прошлого. И все дружно помогали ему.
- У тебя был большой перерыв. Хочешь, помогу тебе по математике? - говорил кто-нибудь из учеников.
- Я вижу, у вас большой интерес к радио. Зайдите ко мне, дам вам интересную книгу, - сказал преподаватель физики.
- Успел приготовить уроки? А то отпущу пораньше, - часто говорил мастер в цехе.
…Борис кончил десятый класс вечерней школы рабочей молодёжи. Через год он держал экзамен в институт. Тот самый, куда он написал когда-то письмо: "Первому попавшемуся студенту, первой попавшейся студентке".
Он поступил на заочное отделение и закончил радиофакультет. Теперь он инженер. Он женат, и у него есть дочка Наташа.
…Если бы Борис, вернувшись на свободу, встретил равнодушие, отчуждение, его жизнь сложилась бы иначе - и кто знает, какие пути легли бы перед ним. Они могли привести его назад - через злобу и одиночество, - к преступлению. Если бы двойка по истории лишила его школы в тот первый, самый трудный год, может статься, он не сумел бы справиться с собой. Может быть, он надолго бы разлучился с ученьем, не вошёл так скоро в товарищеский круг.
Да, были люди и в школе и на заводе, которые помогли Борису на первых порах. И это, конечно, облегчило ему первые шаги в новой жизни, породило ответную добрую волну, всколыхнуло всё человеческое, что было в характере юноши.
Но я уверена: никто не мог бы ему помочь, если бы он сам не задумался над своей жизнью, не постарался бы понять её. Самуил Яковлевич Маршак сказал мне однажды: "Если человек сызмальства не поймёт, что есть нечто более драгоценное, нежели золотые часы, он непременно украдёт их. Непременно. Страшный удар в лёгкие не так страшен, если у тебя лёгкие полны воздухом. И он может быть смертельным, если лёгкие пустые. Жизнь без высокой мысли - это улица без фонарей. На ней возможен всякий разбой".
"Помогите мне понять жизнь", - писал Борис когда-то. Но нельзя ни думать, ни понять за другого. Каждый должен сам задуматься над своей жизнью, над тем, что низко, что высоко, что подло, а что по-человечески.
Способность думать над своими поступками, думать над своей жизнью - вот достояние, которое оберегло Бориса от злобы, от одиночества в лагере и от крутых поворотов в новой жизни…
Минуты тишины
В Ереване на улице Налбандяна живёт мальчик. У него есть тетрадь, на обложке которой написано: "Собственноумные мысли".
Тетрадь оправдывает своё название. Там можно найти немало собственных умных мыслей ("Друг - это всё", "Главное в человеке - это справедливость"), но есть и такая запись: "Но время, но опыт - единственные права, чтоб дружбу признать истинною. Что значит иметь друга - это я знаю; что значит ошибиться в человеке - и это я знаю, это кусок мяса, отодранный от своего сердца, горячий и кровавый".
Я сказала:
- Но ведь это не твоя мысль? Это слова Герцена.
- Но я тоже так думаю! - был ответ. - Разве Герцен неправду говорит? Он говорит в точности, как я думаю, вот я и записал.
Я не знаю, как нашёл двенадцатилетний мальчик эти слова - прочитал ли переписку молодого Герцена с его невестой Натальей Александровной Захарьиной или вычитал их где-нибудь в чужой тетрадке. Но он недавно поссорился с другом, и эти слова поразили его своей верностью, своей правдой, он ощутил их, как свои, и поэтому переписал в тетрадку наравне со своими собственными мыслями.
Да, у мысли, выраженной точно и верно, есть то свойство, что она становится твоей. Тебе кажется - только мгновения недоставало, чтобы ты сказал то же самое, слово в слово. И чужая мысль становится твоей опорой. Проходит время - она крепнет, растёт вглубь, и настанет минута - она из девиза превратится в поступок, станет действием.
Работая над повестью о Зое и Шуре Космодемьянских, я встречалась с матерью Зои и Шуры, с их учителями, с товарищами Зои по партизанскому отряду, с фронтовыми друзьями Шуры. Они рассказали очень много о семье Космодемьянских. Без этих драгоценных рассказов не было бы книги. Но всё время не хватало чего-то очень важного. Что это было - взгляд изнутри? Письмо? Дневник? Да, хотя бы нескольких слов от первого лица: "Мне кажется… Я думаю… Я хочу…"
Школьные сочинения? Да, они сохранились, но они предполагали читателя, обсуждение, отметку. Не хватало Зои наедине с собой. И тогда на помощь пришла Зоина записная книжка - она сохранилась в архиве Петра Александровича Лидова, военного корреспондента "Правды", впервые написавшего о Зое Космодемьянской.
Это была маленькая книжка в коричневой клеёнчатой обложке. В ней то карандашом, то чернилами торопливым почерком или чётко, старательно, были записаны названия книг, которые читала Зоя. Крестиком или птичкой она отмечала уже прочитанное, и меж заглавиями статей и книг вдруг появлялась строчка стихов, короткая выписка из Толстого, Горького, Чехова. И сквозь чужие строки, чужие мысли всё отчётливее и отчётливее вырисовывался облик сначала девочки, потом подростка и молодой девушки.
Эта записная книжка была чистым зеркалом. Оно отражало всё, о чём думала, чем была взволнована и задета Зоя.
"Рана от кинжала излечима, от языка - никогда". Эта запись подтверждала рассказы о девочке, которая тяжелейшую операцию вынесла без стона, без единой жалобы, а от резкого слова могла сжаться и надолго уйти в себя.
А вот другая запись: "Хорошо о Серёже: "Ему было девять лет, он был ребёнок, но душу свою он знал, она была ему дорога, он берёг её, как веко бережёт глаз, и без ключа любви никого не пускал в свою душу". Эта запись яснее всяких пространных излияний выдаёт душу застенчивую, скрытную и любящую.
Но автора одной записи я не знала. Это было всего несколько слов: "Найти волшебный ключ. Пройти через жизнь в шитом звёздами плаще". Кто это сказал? Не Блок ли?