- Вы настаиваете на своем списке? Возможно, вы поторопились или ошиблись? Вы понимаете, что если я сейчас его приму и отпущу вас, то по всем этим кандидатурам мы будем очень плотно работать. И я не могу вам гарантировать, что они не узнают о том, кто именно включил их в этот печальный список.
- Понимаю, - сказал Тимур, - я все понимаю.
Большаков поднял лист бумаги.
- Генерал Попов, - прочел он первую фамилию, - ваш непосредственный куратор в Академии ФСБ. Мы знакомы с ним около пятнадцати лет. Он человек сложный, иногда слишком замкнутый, производит впечатление достаточно мрачного скептика, но он настоящий патриот своей страны. Я в этом убежден. Генерал Кучуашвили Давид Александрович. Мы знакомы больше двадцати лет. Он был ранен в Афганистане. Достаточно эмоциональный, вспыльчивый, нервный человек. Но настоящий профессионал. Я знаю, что у вас с ним не совсем сложились отношения, но он один из тех, кто вместе со мной создавал организацию.
- Неужели вы полагаете, что я мог включить туда людей из-за личной неприязни? - спросил Караев.
- Нет. Разумеется, нет. Иначе я бы не поручал вам этого дела. Третья фамилия в вашем списке - полковник Писаренко. Он наш главный шифровальщик. Если он "крот", тогда вся наша переписка под угрозой. И я должен немедленно отстранить его от работы. Прямо сегодня. И я даже не смогу ничего объяснить ему. Писаренко всю жизнь работал в Комитете государственной безопасности, считался одним из лучших специалистов. Вы наверняка не знаете, но мы знакомы уже больше тридцати лет. Вы понимаете меня, Караев? Больше тридцати лет. Неужели я мог не заметить в этом человеке червоточину? Неужели он мог так измениться на старости лет? Ему уже за шестьдесят. Я знаю его детей, внуков. Я даже крестный его внука. Тридцать лет, Тимур Аркадьевич. И я всегда считал Павлика Писаренко своим лучшим другом. Черт бы нас всех побрал. Он просто умрет от инфаркта, если узнает, что я разговариваю с вами на эту тему, обсуждая, может ли он быть предателем. У него больное сердце, Караев, и я всегда гордился, что у меня есть такой друг.
Караев молчал. Он понимал, что Большакову нужно просто выговориться. Кажется, у генерала заблестели глаза.
- И, наконец, подполковник Лучинский. - Генерал произносил каждую фамилию так, словно это было личное оскорбление, которое наносили именно ему. - Подполковник Лучинский Григорий Яковлевич, - повторил Большаков. - Вы его знаете?
- Нет. Лично не знаком.
- Лучинский один из самых порядочных и мужественных офицеров, которых я когда-либо встречал в своей жизни, - продолжал Большаков, - я даже не знаю, что именно мне нужно вам рассказать. Он воевал еше лейтенантом в Афганистане, прошел через все горячие точки бывшего Советского Союза. В Приднестровье был тяжело ранен, контужен. В Чечне потерял левую руку. Был комиссован, сам попросился в нашу организацию. Получил звание Героя России. У вас нет другого списка?
Караев по-прежнему молчал. Он понимал, почему так бурно реагирует генерал.
- Вы помните историю с героем Советского Союза, который оказался предателем? - неожиданно даже для самого себя спросил Караев. - Ведь тогда никто даже предположить не мог, что он способен на подобное. Кажется, его фамилия была Кулак или что-то в этом роде. Иногда такое случается~
- Это не тот случай, - возразил Большаков. - Лучинский щепетилен до мозга костей. Вы знаете, что он сделает, если узнает, что вы включили его в список подозреваемых? Я вам скажу. Он возьмет пистолет и застрелится. Есть такие офицеры и в наше время, Тимур Аркадьевич, для которых честь и любовь к Родине не пустой звук. Еще остались~
- Я понимаю, - глухо ответил Караев. - Если вы считаете, что я азербайджанец и не чувствую вашей любви к Родине~
- Я этого не говорил, - перебил его Большаков, - и никогда не скажу. И вы не говорите никогда. Насколько я помню, ваша бабушка по отцу была еврейкой и значит, ваш отец тоже еврей. А Лучинский, между прочим, молдованин по отцу. Писаренко - украинец, Кучуашвили - грузин. Мы все жили в одной большой стране, Тимур Аркадьевич, и одинаково честно служили своей Родине. Даже если сейчас нашу страну растащили по национальным квартирам. Но ваш список меня просто огорчил. Очень огорчил. Здесь нет ни одного человека, за которого я не мог бы поручиться. Ни одного. Только Лучинского я знаю восемь лет, остальных гораздо больше. В организации нет случайных людей. Если хотите мое мнение - каждому из них я безусловно доверяю. И не на девяносто девять процентов, а на все сто. Я скорее поверю, что сам являюсь резидентом американской разведки, чем в виновность моего друга Павла Писаренко. Ошибки исключены?
- Полностью, - прямо ответил Караев. - Я поэтому столько раз и перепроверял. Только эти четыре офицера, и больше никто.
- Будем считать, что я принял вашу бумагу, - тяжело вздохнул Большаков, - и теперь вы уйдете, а я должен решить, что мне делать. И как мне проверять людей, которых я знаю десятки лет. Что вы об этом думаете?
- Я не считаю, что внешнее наблюдение может дать какие-нибудь результаты, - осторожно предположил Караев, - мне нужно ваше разрешение и несколько сотрудников в помощь, чтобы начать работу по каждому из этой четверки.
- Для организации наблюдения нужно иметь три пары сотрудников. Помноженные на четыре. Иначе говоря, вы хотите, чтобы я выделил вам двадцать четыре человека? У меня просто нет столько сотрудников.
- Я уверен, что мы ничего не выясним, организовав наружное наблюдение, - повторил Караев. - Если "крот" один из них, он не будет искать примитивных контактов с каким-нибудь связным или встречаться с американским дипломатом. Все будет организовано так, чтобы любой наблюдатель ничего не смог понять. Поэтому мне не нужны двадцать четыре человека. Мы будем работать с документами и с конкретными людьми. Но не следить за ними, а проверять их деятельность за последнее время.
- Сколько людей вам понадобится?
- В идеале четверо, но можно троих. Я думаю, мы справимся.
- Я дам вам двоих. Чем меньше людей будет знать о вашем списке, тем лучше. И учтите, что все результаты вашей проверки вы должны будете докладывать лично мне. Только мне и никому другому. Ни при каких обстоятельствах.
- Конечно.
- Вы свободны, - наконец сказал Большаков. Караев поднялся, собрал свои бумаги и пошел к выходу.
- Тимур Аркадьевич, - остановил его генерал, когда он уже выходил из кабинета. Караев обернулся.
- Вы хотя бы понимаете как больно вы мне сделали? - неожиданно спросил Большаков.
- Понимаю, - тихо ответил Тимур и вышел из кабинета.
Оставшись один, Большаков снова посмотрел на список и поморщился. Затем открыл ящик стола, достал коробочку с лекарством. И соединившись со своим секретарем, попросил принести ему стакан теплой воды. У него давно не было такой сердечной аритмии.
ЗА ПЯТНАДЦАТЬ ДНЕЙ ДО НАЧАЛА СОБЫТИЙ. ЛОНДОН
Витовченко поднял воротник куртки. Опять пошел дождь. Он с ненавистью взглянул на небо. Как он не любил эту вечно сырую погоду английской столицы! Как он не любил это неопределенное состояние полуосени-полувесны, которая была так характерна для Лондона. Здесь не было привычных суровых морозов, снег почти не выпадал, а если и выпадал один раз в год, то быстро таял. Зато здесь все время была неприятная холодная погода и вечно тусклое солнце, даже летом. Витовченко недовольно завертел головой. В последнее время болела шея, он почти отвык от физических нагрузок и чувствовал, как теряет форму, постепенно набирая достаточно солидный вес. Это ему не нравилось, но следить за состоянием своей фигуры у него не было ни желания, ни времени.
Он ждал, когда подъедет Ланьель. Француз наконец показался, вышел из метро с поломанным зонтиком, который сразу сложился и едва не вылетел у него из рук. Вдовиченко нахмурился. Неужели этот кретин не мог достать нормальный зонтик? В любой химчистке его можно купить за несколько фунтов. Ланьель был в каком-то широком сером плаще и в смешной беретке, которая тоже не очень смотрелась в таком комплекте. Ланьель словно обладал определенным антивкусом, выбирая вещи, которые ему чудовищно не подходили.
- Добрый день, дорогой мистер Витовченко, - обрадовался Ланьель, увидев своего старого знакомого, - я так рад, что вы меня дождались.
- Почему вы не отвечали на мои звонки? - зло спросил Витовченко. - Я сегодня с утра звонил вам несколько раз.
- У меня села батарейка, - виновато произнес Ланьель, показывая телефон. - Так получилось.
- По-моему, вы делаете это нарочно, чтобы я не сомневался в вашей никчемности, - зло проговорил Витовченко. - Неужели вы не понимаете, что, возможно, получили единственный шанс в своей никчемной жизни заработать большие деньги. И вы хотите упустить этот шанс?
- Нет, - сразу ответил Ланьель, - ни в коем случае. Я готов ради денег сделать для вас все, что угодно. Все, о чем вы меня попросите. Но у меня действительно закончилась зарядка в телефоне.
- В следующий раз проверяйте свой аппарат перед выходом, - посоветовал Витовченко. - Идемте где-нибудь сядем. И учтите, что кофе я вам покупать не буду.
- Тогда я закажу для себя обычную воду без газа. И вам не будет стыдно? - жалобно спросил француз.
- Даже если вы умрете на моих глазах от жажды, то и тогда я не дам вам ни одной копейки. Тьфу ты черт. Ни одного пенса. Идемте в паб. Здесь рядом неплохой паб.
- Тогда выпьем пива, - согласился Ланьель. - Неужели вы не закажите мне кружку пива? Это было бы слишком жестоко с вашей стороны.
Они вошли в паб и прошли в угол. Витовченко поднял руку, заказывая две кружки, и бармен понимающе кивнул. Они расположились за небольшим столом.