Всего за 199.99 руб. Купить полную версию
- Нас должны были вместе эвакуировать - иммунитет мне от нее достался, кажется. Последний вертолет улетал в прошлый четверг. Нам объявили по радио, пока оно еще работало. Нас во всей деревне из здоровых оставалось всего пятеро. Мы с мамой, Колокольцевы и Сашка Уткин. Но что-то у них там случилось, не знаю, в общем, они задержались - вертолет прилетел уже ночью. Нас попытались вывести из больницы, но тогда уже зараженные ходили по округе. Их уничтожить хотели, вернее, как военные говорят, утилизировать, пока они еще все в изоляторе, то есть в зоне отчуждения были. Газом пшикнуть, и все, как в немецком концлагере. Но не успели. Они прямо через колючую проволоку лезли друг по другу - на них электричество не действовало. Все почти вылезли, кого не перестреляли, и ушли в лес. Теперь они днем там, а ночью возвращаются в село.
- Зачем?
- А я откуда знаю? Что-то их сюда тянет, наверное. Все-таки тут у них дома остались, огороды.
- Они же мертвые.
- Мертвые, а соображают.
- То есть они все еще опасны? Ну, в смысле, для таких, как мы?
Соня опять посмотрела на меня, как на идиота.
- Когда вертолет приземлился, они прямиком на него пошли. Их шум привлекает. И свет еще, по-моему. Пилот решил, что это нас ведут, открыл дверь. В общем, он так никуда и не улетел - вертолет на больничном дворе стоит.
- А может…
- Отремонтировать его не получится. Дядя Семен Колокольцев пробовал, я видела из окна. Он у нас на все руки мастер, бывший военный инженер. Короче, ничего у него не вышло. Зараженные пообрывали там все провода, внутренности повытаскивали зачем-то. Я иногда думаю, может, не такие они и глупые, хоть и мертвые… А маму после той ночи я больше не видела, мы тогда потерялись в суматохе. Я-то здесь спряталась, а она, я думала, у Колокольцевых укрылась. Но оказалось, нет. Иной раз я… - она замолчала на полуслове.
- Что иной раз?
- Тсс! Тихо! - прошептала Соня.
За дверью я услышал шаги.
* * *
На лестничной площадке кто-то был. Я слышал отдаленный неясный звук - не то стук, не то топот, словно кто-то медленно ковыляет на одной ноге, опираясь о стену. Или на костыле. А может, просто где-то хлопает дверь от сквозняка?
Как я понял из Сониного рассказа, в госпитале зараженных быть не должно. Те, что в подвале, в морге - замурованы. Дверь туда заварили, когда тут еще были военные.
На всякий случай мы выключили свет. Вообще-то, с улицы нас видно быть не должно, тут у них внутри везде ставни. Я подкрался к двери и прислушался: я снова уловил едва ощутимое дыхание - точно на ухо шепнули.
На лестнице что-то лязгнуло. Я вздрогнул и отшатнулся - как обрывком железа по стеклу.
- Мне страшно. Вдруг это они?
Я молчал. Надо было ее успокоить, наверное. Подбодрить, она ж ребенок все-таки. Но мне сейчас было не до нее, если честно. У меня у самого сердце аж в ушах грохотало - кто б меня подбодрил.
- Убирайтесь отсюда! Слышите? - вдруг заорала она. - Пошли вон!
- Ты рехнулась? - зашипел я с яростью, затыкая ей рот. - Тебе жить надоело?
В дверь саданули. Вдарили по ней, как кувалдой, оставив в центре огромную вмятину.
- Мамочки!
Я инстинктивно отскочил в сторону. Соня с визгом кинулась следом и вцепилась в меня как клещ - с мясом не отодрать.
- Ангел мой, будь со мной, ты впереди, я за тобой, ангел мой, будь со мной… - зашептала она, зажмурившись. Висит у меня на ноге, главное, и шепчет. Потом все-таки отпустила.
Я ждал еще удара. Я явственно представил себе, как по ту сторону двери стоит один из этих - с отломленным пряником. Он снизу поднялся, из морга. Учуял нас и пришел. Ему зачем-то сюда надо. К нам.
Тишина. На лестничной площадке ни звука.
Я сделал шаг. Потом еще два вперед.
- Не ходи туда!
Я заметил в двери крошечный глазок, рыбий глаз. Еще успел подумать: "Зачем им тут глазок, в столовке?".
- Слышишь, не подходи! Они же чуют!
Ага, как орать - так можно.
Еще шаг - я прижался к глазку.
На площадке дрожала неясная тень. Какой-то шевелящийся сгусток - не знаю, живой или какой.
- Бёёёргх-хынт-чщу… фу… фу… - раздалось из-за двери.
И тут я увидел глаз - белый и круглый, у него не было радужки. Только зрачок - маленький, мутный, как у вареной рыбы в ухе. Я отпрянул. Снова бормотание.
Это был голос не человека. И не животного. Этот звук как будто из параллельного мира шел - потрескивающий, медленный, тягучий, как испорченная магнитная запись. Тоскливая тошнотворная мелодия, от которой с души воротит. Я обернулся на Соню.
- Бёёёргх-хынт-щчу… Хырхввуууу… - Ощущение было, что мне в уши раскаленная смола льется.
Я зачем-то зажмурился. Стою с закрытыми глазами, в темноте, как дурак. Давай, открывай уже, делай что-нибудь. Не будь трусом. Я с места сдвинуться не мог. Это было знаете как… Вот, например, ты видишь ребенка, выбегающего на дорогу, и тут машина едет, и все, что ты можешь сделать сейчас, - закрыть глаза и ждать. Тупо ждать, пока не услышишь, пока слух не подскажет тебе, что там произошло. И эти секунды, пока ты ждешь, растягиваются почти что в вечность. Мерзкую вечность с танцующими белыми пятнами на сером фоне. И даже когда ты потом откроешь глаза и поймешь, что все нормально, никто не погиб и не пострадал, тебе уже без разницы. Потому что ты все уже увидел сам - с закрытыми глазами.
Я решил: лучше увидеть своими глазами. Сейчас. Здесь. Потому что, если нет, то я точно с катушек съеду.
И тут я почувствовал жуткое желание открыть дверь. Распахнуть ее настежь! Кто бы там ни был - я открою им, и меня сразу отпустит. Сразу будет хорошо и легко. Нужно только взять и открыть.
Это желание стало жечь меня изнутри, точно голод, как жажда. Я все еще жмурился. Я даже перестал дышать. И в тишине вдруг отчетливо услышал лязг замка, и потом - скрип открывающейся двери.
- Не надо! - раздался крик. Кажется, Сонькин.
* * *
Я открываю им дверь. Я слышу птиц. Водопады. Вулканы извергаются у меня над головой. Я дрожу, всем телом дрожу вместе с землей - она ходит у меня под ногами. Я чувствую себя свободным. Это самое крутое чувство на земле! Я свободен и абсолютно счастлив. Я понимаю, нет - чувствую: мы последние живые люди на земле. На всей планете - единственные. Есть только мы - я и Соня - и миллионы звезд над нами.
* * *
- Антоооон!
Я стоял в темноте перед настежь распахнутой дверью. Я это чувствовал - в лицо дул ледяной ветер.
Все так же продолжая не дышать, я приоткрыл один глаз - этого было вполне достаточно, чтобы увидеть.
На лестнице никого не было.
День четырнадцатый
Вторник, 17 мая
Завтракали мы в темноте. Решили выбираться, как только рассветет. Нельзя было тут оставаться. После вчерашнего точно нельзя. Да и вода у нас кончилась, а все краны брызгались ржавой грязью.
Соня сказала, что я еще долго был не в себе. Шастал по подсобке, гремел кастрюлями, ящики двигал, как полоумный. А у самого улыбка во весь фейс, хоть на паспорт фотографируй. В паспорта у нас суровые лица клеят, но она так сказала. Я сам прошлую ночь вообще не помнил. Полная амнезия. Зомбировали меня эти нелюди, что ли? Может, они умеют гипнотизировать? Чтобы перед ними все двери открывались. Или еще как-нибудь к людям в головы залезать, не знаю.
Когда щель в ставнях стала серой, мы были уже готовы. На стеллажах я нашел ватник, там же брезентовый рюкзак. Все это дело рыбой воняло, мама не горюй! Я набил его консервами, тушенкой. Что не вошло - рассовал по карманам. Соня тоже суетилась - переоделась, нашла где-то резиновые сапоги и коробку "Марса". Сунула ее в мусорный пакет, сапоги обула - как будто спички в вазы вставила. План был такой: выбираемся из больницы и тихо-мирно, короткими перебежками двигаемся к дому Колокольцевых. Зараженных в это время суток поблизости не должно быть. Но я на всякий случай еще раз проверил, из окна - во дворе было пусто вроде.
Как я понял, этот ее дядя Семен - здравый мужик, с ним не пропадешь. Соня сказала, что он в Чечне воевал. Или в Афгане? Не помню - в башке пусто, как в небе. У него там с ногой еще какие-то неполадки, после ранения.
Мы вышли на лестницу. Ох, как я не люблю эту лестницу! В такой темнотище навернуться - раз плюнуть. Что за дебильный архитектор проектировал этот госпиталь? Нормально, по-вашему, когда на лестнице окон нет? Или как… Я пригляделся. Окна были, точно! Только они все заколочены, от и до. Вернее, заварены с внутренней стороны - огромными пластинами. Кусками толстого железа, измятыми и вдавленными внутрь. Красная вспышка сигнализации выхватила блестящую поверхность, и я увидел солнышко.
Оно было треугольное. Нарисованное. А под ним написано "МАМА". Коряво так - детской рукой. Я вдруг ясно представил себе все это. Все, что тут творилось несколько дней назад… Пока я спал, валялся в палате без сознания.
Я сейчас не сплю. Но это все равно происходит. И теперь уже со мной.
Мы спустились вниз всего на один пролет - и оказались на первом этаже. Здесь было светлей: в конце длинного коридора я увидел стеклянную дверь. Стеклянную. Я не мог понять, почему она до сих пор не выбита или не заварена. Кругом валялись обломки мебели, скомканная одежда, осколки посуды. Соня остановилась и что-то подняла с пола. Медвежонок. Почему-то зеленый, с одним глазом - он у него блестел, тоже стеклянный. Соня прижала медвежонка к себе.