* * *
Сергей Переверзев тоже был единственным сыном в семье, но в семье совсем другой. Если у Алаторцевых весь мир вращался вокруг "маленького принца" Андрюшеньки, то у Переверзевых центром и непререкаемым авторитетом всегда оставался отец, крупный военный теоретик, генерал уже в тридцать восемь лет и начальник одного из самых престижных военных училищ страны. Потомственный военный, человек исключительной порядочности, по словам многочисленных недругов, помешанный на офицерской чести, он смотрелся белой вороной в ряду дряхлых посредственностей, мздоимцев и жуликов в погонах, которыми блистал наш генералитет к началу злосчастной афганской авантюры. При этом Переверзев-старший отличался тяжелым, деспотичным характером, чуть ли не молился на дисциплину, и детство Сергея в силу этих причин никак не назовешь радостным и беззаботным, тем более что мальчик пошел скорее в мать – молчаливую и несколько флегматичную домохозяйку, относящуюся к мужу с робким обожанием.
Сергей уважал отца, но не любил его и тяготился казарменной атмосферой семьи. Он старался проводить дома возможно меньше времени, подолгу засиживался у Алаторцевых, где ему всегда радовались и, обладая натурой открытой, доверчивой, как многие физически очень сильные люди – он не только по созвучию с фамилией получил в классе кличку Верзила, довольно быстро стал относиться к Андрею как к лучшему другу.
Переверзев серьезно занимался спортом, причем по настоянию отца исключительно "настоящими мужскими" его видами – сначала боксом, где дошел до второго места среди юношей Москвы в полутяжелом весе, а в десятом классе и необыкновенно модным в ту пору кунг-фу.
Любовь любовью, но от влияния такой сильной личности, как отец, на его жизненные цели и ориентиры Сергей, конечно же, избавлен не был. Он просто не мыслил себя вне армии, ведь все Переверзевы вплоть до прадеда – русские офицеры, честно и храбро служившие Отечеству. Однако путь в военное училище ему, по иронии судьбы, был закрыт. Отец категорически потребовал, чтобы сын сперва отслужил действительную на общих основаниях и лишь после этого… Может быть, здесь сказались подсознательные опасения генерала Переверзева – как бы не подумали, что он спасает сыночка от солдатской лямки. Он помог Сергею лишь в одном, и того призвали в ВДВ, куда бы он наверняка попал и без отцовской протекции. Сергей оказался в кровавой афганской мясорубке. Алаторцев даже получил от него два письма, из Кабула и Кандагара, после чего совершенно забыл о Переверзеве, чтобы встретиться с ним лишь через двадцать лет…
"Резервный" год Андрею Алаторцеву не понадобился. На семейном совете было решено, что от добра добра искать не следует, Андрюша при осторожной материнской подстраховке спокойно и без всяких усилий поступил на биологический факультет МГУ. Он учился легко, не напрягаясь, хотя и без особого интереса, и уже к началу четвертого курса перешел на индивидуальный план. Впереди четко вырисовывалась аспирантура, да и дальнейший путь представлялся ровным и накатанным. Алаторцев не отдавал предпочтения какому-то одному направлению биологии, увлеченность чем бы то ни было всегда оставалась для этого человека недоступной и непонятной. По большому счету, ему было все равно, в чем специализироваться, и можно смело утверждать, что физиологом растений Алаторцев стал случайно. Преддипломную практику Андрей проходил в ИРК и тогда же познакомился с веселым, энергичным, совершенно нечванливым сорокавосьмилетним доктором наук Александром Ветлугиным.
Андрей отличался трезвым аналитическим умом и прекрасно понимал, что сам в науке ничего выдающегося создать не сможет, если и приподнимется над средним уровнем, то ненамного. Это не радовало его, но признавалось как данность. Поэтому он искал сильного лидера, за спиной которого можно держаться, как в велосипедной гонке преследования, чтобы в нужный момент "стрельнуть с колеса". В Ветлугине он силу чувствовал. Алаторцев, когда это ему требовалось, мог становиться человеком редкостного обаяния, он умел нравиться людям. С блеском защитив диплом и впервые опубликовавшись по его материалам, он стал аспирантом Ветлугина и с ходу включился в работу лаборатории. Работать Андрей умел, кроме того, у него обнаружилось очень ценное качество, позволившее ему скоро стать почти незаменимым.
В любом научном коллективе есть люди, производящие, выдающие "на гора" новые идеи, предположения, торящие еще не изведанные пути. Чаще всего большая часть их идей не выдерживает проверки и потом забывается, неизведанные пути ведут в никуда, и вот тут роль проверяющего становится исключительно важной. Это напоминает стрельбу на траншейном стенде: кто-то подбрасывает тарелочки вверх, а кто-то точными выстрелами разбивает их. Вот такими способностями стрелка Алаторцев обладал в полной мере, а о количестве тарелочек беспокоиться не приходилось, Ветлугин буквально фонтанировал идеями, по большей части сумасшедшими, и уже через год искренне не понимал, как он раньше обходился без Андрея, не по возрасту рассудительного, предельно аккуратного и хладнокровного.
Алаторцев приобрел славу первоклассного методиста. Он быстро понял, что идеи идеями, но как, скажем, определяли белок по Бредфорду, так и будут определять; как ссылались в любой статье на способы получения каллуса, так и будут ссылаться, и если ты что-то умеешь делать лучше всех, то идеи и объекты исследования к этому "чему-то" приложатся. Далеко не обязательно свои идеи.
Серьезная наука антидемократична по самой своей сути, ее делают личности, а не коллективы, или, применительно к нашему времени, коллективы, возглавляемые личностями. Да, в науке испокон века процветал, процветает и будет процветать феодализм, но Алаторцеву повезло: он попал под власть умного, доброго и бесконечно доверчивого сеньора, что случается очень нечасто. Совсем незаметно, как-то само собой, получилось так, что все больше и больше различных административных, организационных и технических вопросов стал решать при полном одобрении Ветлугина Андрей Андреевич Алаторцев. Порывистый, хотя внешне это совсем не проявлялось, зажигающийся Ветлугин с превеликим удовольствием отдал "на откуп" надежному, абсолютно преданному лаборатории и лично ему молодому ученому эту скучную, занудную часть своей завлабовской ноши, а сам погрузился в чистое творчество. Он почти сразу стал воспринимать Андрея как человека своей команды, своего клана, чувствовать ответственность за него и сеньорскую обязанность поддержать всегда и во всем. Ветлугин ошибался. Андрей никогда не был членом какого-либо клана, кроме одного – состоящего из него самого.
Алаторцев в совершенстве владел искусством тонкой, почти незаметной лести, тем более что его шеф и вправду был яркой, незаурядной личностью, выдающимся талантом – это признавали даже его недоброжелатели. Зачастую такие люди перед лестью беззащитны; Ветлугин не стал исключением.
Со временем начала научной карьеры Андрея Алаторцева совпала краткая и несуразная история его семейной жизни. Женился он просто потому, что подошел срок и надоели беспорядочные связи бог знает с кем и бог знает где. Может быть, ко всему прочему, он единственный раз захотел порадовать состарившихся родителей, особенно мать, мечтавшую о внуках. Подобралась и прекрасная партия – его ровесница, довольно красивая и неглупая девица из очень известной и влиятельной в московских театральных кругах семьи. Девице тоже надо было устраивать свою судьбу и, как она выражалась, "сходить замуж". Кажется, ее звали Ирина… Как-то в лаборатории, уже после развода, в ореоле "непонятого и покинутого", он проговорился: "Нас сводили, как породистых собак на случку", вызвав недоуменную и несколько презрительную усмешку Ветлугина.
Совместная жизнь двух законченных и убежденных эгоистов первые два года как раз напоминала вежливую грызню этих самых породистых собак при полной, как признавали оба, "сексуальной гармонии". Тянуться бы этому браку и тянуться до золотой свадьбы, но тут родилась дочь. Эти дни Алаторцев вспоминал с тоскливым ужасом. Он никак не мог взять в толк, с какой стати это вечно орущее, гадящее под себя существо с бессмысленными, как пуговицы, глазами, не вызывающее у него никаких чувств, кроме тяжелого недоумения, он должен полюбить. Бр-р, какая нелепость! Жена же – материнский инстинкт у нее вдруг остро пробудился – полностью погрузилась в новые мысли и заботы о дочке, места в которых Андрею Алаторцеву не находилось совершенно. Изначально не слишком-то нужный ей, он стал лишним абсолютно и такого предательства "себя, любимого" простить, конечно же, не мог. Его основным жизненным принципом давно стала одна-единственная мысль, одно устремление: "Живи так, чтобы тебе было хорошо", и вот опять, как в детстве, "они" не позволяют ему этого, мешают ему и не любят его…
Алаторцевы развелись быстро и безболезненно, аккуратно разделив свадебные подарки – ей досталась двухкомнатная кооперативная квартира, Андрею – бежевая "шестерка". Алаторцев сделал выводы: он навсегда зарекся иметь с женщинами сколько-нибудь серьезные и к чему-то обязывающие отношения. Постель, легкий приятельский "трах" – сколько угодно, зачем идти против природы, но и не более!