- Ваша понятливость делает вам честь, милейшая синьорина. Буду искренен: ваша красота пленила мое сердце, но мало ли красавиц в свете? Нет, вы покорили меня именно разумностью, пониманием тех вещей, которые обычно девицы ваших лет понимают только тогда… когда уже поздно бывает их понимать.
Альбино не показалось странным, что мессир Монтинеро выбрал себе в невесты синьорину Корсиньяно, ибо девица была прекрасна даже в гневе, но методы его ухаживаний он не мог не счесть странными. Закончилось же общение прокурора с дочерью подеста и того страннее.
- Вы надоели мне с вашей грубой лестью, - отрезала девица, - я хочу танцевать, а так как вам не нравятся танцы, я заставлю вас плясать до упаду.
Монтинеро пообещал ей упасть, но только на неё сверху - на брачном ложе сразу после венчания, и повёл к танцующим.
Глава V. Тихий ужас
Тут внимание Альбино отвлёк новый гость, появившийся в воротах. И не мог не отвлечь, ибо его вид приковал к себе взгляды всех собравшихся, свободных от танцев и любовных интрижек. Это был полноватый толстогубый человек лет пятидесяти, восседавший на муле. Ноги его в щегольских сапогах плотно облегали бока животного, но едва он слез вниз, обнаружилась причина такого прилегания: между колен приехавшего могло свободно, не задев их, пролететь пушечное ядро. Но кривизна его ног не шла ни в какое сравнение с округлостью брюшка, выпиравшего из-под дублета, как у живот матроны на сносях. Лоб мужчины, высокий и лысеющий, почему-то украшал лавровый венок, делая его похожим на сатира Силена. Сходство с безотлучным спутником Вакха усугублялось маленькими поросячьими глазками и носом, похожим на пятачок.
- О, Боже… - из уст сидящего рядом с Альбино Франческо Фантони вырвался стон. - Это Сильвио, где моя чаша с цикутой? Тихий ужас…
Увенчанный лавром сразу направился туда, где трапезовал Пандольфо Петруччи с приближенными, а из осторожных расспросов Фантони Альбино выяснил, что это - Сильвио Леони, необычайно плодовитый творец, одописец мессира Петруччи, создатель возвышенных од и славословий, который из-за любви к обильным возлияниям и страданий от их последствий был прозван Блевони. Фантони зло обронил, что этим же эпитетом можно обозначить и все поэтические творения Сильвио, но самое ужасное не это…
- Боюсь, нам придётся насладиться чтением его виршей, я угадал это по физиономии, вчера он перепил в кабачке Джанмарко, ночью у него явно был понос… тьфу, порыв вдохновения, я хотел сказать… - горестно пробормотал Франческо, - ох, чует сердце, быть беде. В прошлый раз, когда он захватил нас всех в парадной зале мессира Ручелаи и начал читать свою новую поэму, у меня разболелись зубы и виски сдавило, как обручем…. Не удрать ли, пока не поздно, а?
Но было поздно. На поляне появились Пандольфо Петруччи, Антонио да Венафро, епископ Квирини, подеста, хозяин праздника мессир Палески и Фабио Марескотти. Слуги владельца виллы скликали гостей в круг, музыкантам, веселящим танцоров, было велено замолчать. Альбино успел заметить прокурора Монтинеро, на физиономии которого при виде мессира Сильвио проступило нечто от педагога, твёрдо решившего отходить тупого ученика мокрыми розгами. Мессир же Венафро неожиданно для монаха извлёк из кармана веер, хоть на поляне дул свежий ветерок и было совсем не жарко. Подеста, напротив, потребовал у слуги, принесшего ему стул, доставить сюда его теплый плащ, а монсеньор епископ Квирини, послав Леони взгляд христианского мученика, бросаемого по приказу императора Диоклетиана в пасть льва, тем не менее скромно сел на предложенное ему место у возвышения, с которого поэт должен был читать стихи, покорно и печально склонив голову, словно служа иллюстацией старинного духовного напева: "Вот плоть святая для креста, какие муки ждут Христа…"
Как понял Альбино, уйти с чтения - значило дурно зарекомендовать себя в глазах капитана народа, и потому все приближенные Петруччи сочли, что чтение чем раньше начнётся, тем быстрее закончится. Они сгрудились у возвышения, где актерам предстояло позже разыграть спектакль, а монсеньор епископ, устав ждать, начал громко бить в ладоши. Поэт, теперь вполне разумно задрапировавший кривизну ног длинным плащом, вышел перед публикой и начал чтение.
Я милость воспою и суд,
И возглашу хвалу Пандольфо;
Законов суть и ратный труд
Познал он тонко, и не только, -
От своенравных уклонясь,
Не слушая совет коварных,
От порицаний устранясь,
Наветов, наущений тайных,
За стол с собой он не пускает
Надменных, злых, неблагодарных;
своей трапезой угощает
Правдивых, честных, благонравных,
И где с ним вместе ни сойдутся
Льстецы, мздоимцы, дураки
Они Пандольфо изженутся
Одним движением руки!
Альбино стало неловко. Даже стыдно. Он давно заметил, что стыд за другого порой болезненнее собственного. Но похоже, что стыд испытывал только он один. Пандольфо Петруччи слушал дифирамбы себе самому со спокойной улыбкой, Венафро внимательно наклонил голову к поэту, словно боясь упустить хоть слово, и прикрыл перекошенную половину лица веером, Фабио Марескотти тупо смотрел на поэта и, казалось, думал о другом, мессир Палески льстиво улыбался и кивал, точно подтверждая истинность сказанного, Монтинеро, стоявший рядом с Катариной Корсиньяно, нежно поглаживал руку девицы, которую та неосмотрительно ему протянула, подеста, сидевший слева от Петруччи, смотрел на поэта с несвойственной этому лицу томной задумчивостью, а монсеньор епископ Квирини в конце чтения восторженно зааплодировал, вскричав "Браво!"
Подлинная мука и явное страдание, маска древней трагедии и безнадёжная скорбь были написаны только на лице Франческо Фантони, причём бедняга, похоже, не очень-то и играл. Он покраснел, по шее его пошли красные пятна, брови сошлись на переносице. Он, казалось, был в жару. Мессир же Леони безжалостно начал новый стих.
Льет всегда благочестивый
Токи мудрости из уст,
Муж Пандольфо наш любимый
Изрекает правый суд:
Сердцем чист благой правитель,
Тверды истины стопы.
От неправды избавитель,
Покровитель красоты!
Ищет, ищет беззаконный,
Чтоб невинность погубить,
Нет, он мнит, ей обороны,
Но Пандольфо защитит!
Ведай: честность и невинность
Увенчаются венцом;
Злость, нечестье горделиво
Кончатся своим концом!
Несчастного Фантони, похоже, всерьёз трясло и колотило, он наконец догадался незаметно под длинными волосами закрыть ладонями уши, но зычный голос одописца всё равно проникал в них. Зато монсеньор епископ Гаэтано Квирини был в полном восторге. Он вскочил, громко хлопая в ладоши и крича "Гений!!", на его крики поэт поклонился с видом неподдельной скромности, Пандольфо Петруччи тоже соизволил пару раз ударить в ладоши, после чего весь синклит зааплодировал.
Поэт же, вынув третий лист, продолжил чтение.
Пандольфо наш несет
Оливы ветвь в долины,
Бедных спасает от бед
и от злой судьбины.
Истина во всех сердцах,
И правда воцарится,
В его блаженных днях
Счастье поселится.
Лавр увьет его чело,
Славою украсит вечной,
Чтоб имя Пандольфо цвело
Хвалой чистосердечной.
Тут монсеньор епископ, всё ещё стоявший на ногах, подошёл к Пандольфо и заявил, что предлагает провозгласить мессира Сильвио Леони королем поэтов. Петруччи благосклонно кивнул, пиит, не желая упускать столь благоприятный момент, спустился к капитану народа, на ходу ловя восхваления и комплименты. Петруччи лаконично похвалил поэта, слова "прекрасно" и "великолепно" уронил и странно улыбающийся Венафро, подеста просто пожал поэту руку, да так, что тот скривился, и, рыдая от восторга, ему на грудь упал, благословляя его, Гаэтано Квирини.
Однако после того как толпа восторженных ценителей поэзии поредела, а осыпанный восхвалениями пиит ушёл с Пандольфо Петруччи на виллу, Альбино довелось понять, что монсеньор епископ Квирини был склонен не только к кощунствам и непотребной ругани, но и оказался ещё и отъявленным лицемером. Это выяснилось в ту минуту, когда на поляне у пиршественного стола уединились его преосвященство и прокурор Лоренцо Монтинеро. Альбино сидел с Франческо Фантони за полой шатра, но слышал весь разговор.
- А почему ты не предложил читать эти стихи в церквях с амвона вместо проповедей, Гаэтанелло? - иронично поинтересовался прокурор, разливая вино по стаканам.
Гаэтано Квирини зевнул и сладко потянулся.
- Полно тебе, Лоренцо. Поэзия - девка гулящая, доступная, её любой задарма оттрахать да обрюхатить может. Но если человеку с головой она порой рожает нормального младенца, то насильнику завсегда подарит выблядка с волчьей пастью или двумя головами… Это все зола и пепел. Но что значит "кончатся своим концом", - вот что я хотел бы понять, - задумчиво произнёс его преосвященство, глядя на закат сквозь рубиновое вино в стакане, - мне почему-то померещился в этот дурости некий сакральный смысл… Древние говорили, что боги иногда возвещают свою волю и изрекают пророчества устами самых непотребных потаскух и тупоголовых иеродулов. "Горделиво кончатся своим концом" - снова раздумчиво повторил он, - он имел в виду cazzo, мужской конец, что ли?
Монтинеро усмехнулся.
- Ты всё усложняешь, Нелло. В прошлый раз у него что-то в стихах закатывалось закатом или хвалилось похвалою… Я не запомнил… А, славилось славой! Твоё здоровье! - прокурор опрокинул в себя стакан, - а теперь - "кончается концом". Всё логично. Все начинается началом и заканчивается концом. Вот что он имел в виду.
Гаэтано Квирини надменно покачал головой.
- Ты мыслишь поверхностно и легкомысленно, и не тебе, Энцо, читать волю богов. А я над этим в ночи помозгую…