Альбино заприметил Франческо Фантони, тот на мощном миланском жеребце мелькал то среди дам у подвод, то среди молодых людей, и где бы он ни появлялся, звенел смех или раздавались крики возмущения. За спиной у него была сегодня гитара, упакованная в удивительной работы кожаный чехол: фигурные швы выворачивались наружу, там, где гриф переходил в корпус, проступало тиснение с изображением дракона. Понаблюдав за ним несколько минут, Альбино отметил, что Франческо лукавил, когда говорил, что девицы считают его имя непристойным. На самом деле девицы на него очень даже поглядывали, и даже дочь мессира Палески, красотка Лаура, смеясь, кинула в него цветком, правда, обозвав шалопутом. Среди мужчин же почитателей Франческо подлинно не было, а из разговоров Альбино понял, что иные ненавидели его за оказываемое ему женщинами предпочтение, другие считали вертопрахом, фитюлькой и неженкой, третьи - трусливым ничтожеством, заискивающим у богатеев.
Последнее точно проступало. По приезде в Ашано Франческо крутился среди самых именитых граждан, явно заискивал перед Петруччи, Палески и Марескотти, а особо - перед советником Петруччи Антонио да Венафро, стремился развеселить и рассмешить. Венафро, бледный благообразный человек с бесовски умными глазами, серьёзно заметил Франческо, что с его дарованиями он мог бы продвинуться и преуспеть на более почетном поприще, чем пение шутовских куплетов.
- Что? - изумился Фантони, и брови его взлетели на середину лба. - С дарованиями и вдруг продвинуться? Вы смеетесь, мессир Венафро? Людей с дарованиями принято попросту вешать, чтобы они своей одаренностью не выявляли ничтожество остальных…
- Вы считаете меня бездарем, раз я ещё не повешен? - с улыбкой осведомился мессир Венафро.
- Отнюдь нет, мессир Антонио, просто вы настолько умны, что у вас хватает ума скрывать свой ум, но подобным свойством наделены не все одаренные, - с мягкой льстивостью проронил Франческо.
- Вам-то что мешает делом заняться, Фантони? Как вы с вашим умом допускаете, чтобы у вас была столь дурная репутация?
- Всему виной несчастливая звезда, озарившая мрачным светом час моего рождения, мессир Венафро, мне просто не везет, - кокетливо пояснил Франческо. Он легкой рукой расстегнул крепления на чехле гитары и, вынув инструмент, ударил по струнам.
Когда молчу, твердят - "тупица",
Заговорю - я "пустозвон",
А коль случится отличиться
Объявят тут же наглецом.
Коль независим - я "нахален",
Почтителен - я "лизоблюд"
Заспоришь, назовут мужланом,
Уступишь - трусом назовут.
Коль в старом платье я - хохочут,
А если в новом - град острот,
Моя оплошность - лыко в строку,
Мои достоинства не в счёт…
Мессир Венафро покачал головой, но было заметно, что кривляющийся гаер ему, в общем-то, по душе. Марескотти тоже поглядывал на Франческо вполне дружелюбно. Однако этого нельзя было сказать о людях его охраны - Паоло Сильвестри, рослом молодом человеке с чуть раскосыми глазами, и Карло Донати, невысоком, тяжелого сложения юноше с короткой бычьей шеей и круглым лицом, в выражении которого тоже проступало что-то бычье, упрямое и твердолобое. Оба даже не скрывали своей ненависти к Фантони.
- Эй, клоун, а ты участвуешь в венецианском представлении? В какой маске? Смеральдины? - глумился Донати. - Тебе бы только танцевать на канате, паяц! Или, может, решишься скрестить со мной шпагу? - злорадно потешался он.
- Какое там, он и не носит рапиру из опасения увидеть сзади её тень! - поддакнул Сильвестри.
Фантони не успел ответить, как вдруг из-за стены показался всадник на чёрной арабской лошади, державшийся в седле так, точно в нём родился. Он подъехал к гостям и легко соскочил вниз. Эта легкость удивила Альбино: лет новому гостю было далеко за тридцать, и невольно останавливали взгляд тяжелые геракловы плечи и мощь запястий. Лицо же, когда он снял и прикрепил к седлу шляпу, и вовсе поразило Альбино. Он ожидал, что оно будет под стать сложению, точно вырубленным топором, но лик приезжего нес печать тонкого ума, хотя в застывших глазах с грузными малоподвижными веками мелькало что-то безжалостно-палаческое, бездушное и бесчувственное. Альбино успел подумать, что не хотел бы встретиться с таким человеком в тёмной подворотне, и тут хозяин праздника распахнул ему объятия. "Дорогой Энцо, как я рад, что вы успели на торжество, вас не было в храме, и я подумал, вы не вернётесь сегодня…" Рядом вырос и Венафро. "Мессир Монтинеро, рад вас видеть…"
Следом за Венафро к Монтинеро подошёл рослый человек с густой светлой шевелюрой и обветренным терракотовым лицом, чем-то похожий на льва. Он не стал обниматься с гостем, только посмотрел на него. Монтинеро, поймав его взгляд, кивнул и проговорил, что поручение мессира Корсиньяно исполнено. Эта новость явно порадовала его слушателя, он кивнул и теперь тоже обнял Монтинеро за плечи.
Тихо спросив Фантони, кто эти люди, Альбино узнал, что приезжий - человек подеста, городской прокурор Лоренцо Монтинеро, что до другого, с львиной гривой, то это и есть подеста, Пасквале Корсиньяно. Альбино отошёл за колонны садовой беседки, где были накрыты столы для гостей. Он не мог понять, почему его так отпугнул этот сильный и явно умный человек, но поделать с собой ничего не мог и сделал все, чтобы неизменно оказываться как можно дальше от городского прокурора. При этом он заметил, что прокурор хорошо знаком с Фантони, которого он фамильярно звал Сверчком и подначивал выиграть седло Пульчи на предстоящих скачках, всячески вышучивал его и с издевкой интересовался, не растолстел ли он и не раздавит ли Миравильозо?
В воротах снова появился кортеж, пожаловал Illustrissimo e reverendissimo мonsignore, многоуважаемый и достопочтеннейший монсеньор титулярный епископ Гаэтано Квирини. В прошлый раз, на приеме Петруччи, Альбино почти не разглядел Квирини, внимание его было приковано к Фабио Марескотти. Зато теперь ему ничего не мешало вглядеться в клирика. Епископ худобой походил на аскета, но его лицо с удлиненным, ровным, как ланцет, носом казалось холеным, а приторно-медовая улыбка странно сочеталась с холодными бесстрастными глазами, которым тёмные и прямые, как бритва, брови придавали суровое выражение. Однако манера общения монсеньора Квирини подлинно изумила Альбино.
- О, Бог мой, Монтинеро! - обронил он, проезжая мимо прокурора. - А я-то думал, ты умер!
- С чего ты это взял, Нелло? - усмехнулся мессир Лоренцо.
- Я вчера днём встретил нашего подеста, так он столько хорошего о тебе наговорил…
Епископ поболтал с прокурором, в том числе о пропажах честных женщин и дурных забавах знати, причем заявил, что в том, что творится в Сиене, никакой вины власти нет, это целиком и полностью её заслуга, потом поинтересовался, на какую лошадь, по его мнению, лучше поставить, а, заметив Тонди с Бочонком, довольно бестактно сообщил тому, что его собственный кот Подлиза недавно, увы, отдал Богу душу и, судя по его нраву на этом свете…
- …Теперь он в аду, Камилло, да. Гадит в тапки дьяволу.
Альбино так и не смог понять, трунит епископ или глуп. Каждая его фраза звучала двусмысленно. Монах спросил о епископе у Фантони, но тот сказал, что его преосвященство всегда отпускает его грехи, стало быть, с его стороны будет галантностью ответить ему тем же, Арминелли заметил, что епископ свой человек у Петруччи, стало быть, всех устраивает, а вот Камилло Тонди на тот же вопрос ответил, что дуракам обычно свойственно умничать, а вот дурачиться - это забавы людей с головой.
Однако самому Альбино так не показалось. Квирини сел играть в карты с мессиром Венафро, и узнав, что тот недавно побывал на побережье, завистливо вздохнул:
- Мazza che culo ce' hai! А мне этот бастард, римский визитатор, свалится на голову как кусок говна, теперь месяц никуда не выберусь из-за этого ублюдка. Так ещё и истерику мне закатил, почему, мол, фрески сыпятся в храме? А у меня лишних денег нет, одни потаскухи обходятся чёрт знает во сколько, а недавно я ещё и проигрался в прах… Тратиться на иконы, когда и на блядей денег не хватает? Ну не идиота ли прислали, а?
Альбино побледнел и торопливо отошёл: епископ внушал ему такое отвращение, что даже прокурор Монтинеро, похожий на палача, показался приличным человеком. Как может человек Церкви произносить такие кощунства?
Весь день был заполнен увеселениями: везде кружились гимнасты и жонглеры, актеры разыгрывали пантомимы, столы на весенней поляне под тутовником ломились от яств и напитков. Несколько раз Альбино замечал Франческо, который то играл в кости с Монтинеро, то, к большому удивлению монаха, о чем-то секретничал с мессиром Марескотти. Видя Фантони рядом с этим человеком, Альбино мрачнел и на душе его мутнело.
Потом почти все сошлись на пустоши позади виллы Палески, где были устроены конные состязания. Альбино слышал какие-то препирательства и крики в зеленом шатре, позже оттуда вышли несколько одинаково одетых мужчин и пошли к лошадям. Но всё очень быстро закончилось. Один всадник вырвался вперед после первого же круга и после никому уже не дал себя обогнать, его чёрный жеребец, огромный и страшный, как конь Апокалипсиса, нёсся как ветер, и алая лента победителя спустя несколько мгновений затрепетала на его могучей шее.
Теперь Альбино узнал всадника. С коня спрыгнул Франческо Фантони. Он с улыбкой принимал поздравления и удивительной красоты седло с изогнутой лукой и позолоченными стременами. Прокурор же, как понял Альбино, поставил на победу Сверчка и сейчас подмигнул епископу Квирини, который тоже с улыбкой опустил в карман несколько монет.