Всего за 253 руб. Купить полную версию
– Хитер ты, Федорыч, ох хитер. Все нет, но кое-что умею.
– Тогда разбежались, жду добрых вестей.
Тыльнер вернулся в Гнездековский и приказал вызвать всех сотрудников своей бригады.
Потом позвонил начальнику МУРа, благо он еще не спал и доложил о том, что накололи Борьку-Поэта, и попросил бойцов из летучего отряда.
Дом на Молчановке приняла нарушка.
Борька-Поэт. Он же Борис Новицкий.
Казаринов сначала не узнал своего старинного друга. Был когда-то Борис Новицкий поэтом декадеатом, ходил в бархатной блузе с атласным бантом, в штанах из красной неже, и со стрелкой нарисованной на сумке.
– Ты, что не узнаешь меня, Витя?
Ну как узнаешь человека в желтой кожанке, в фуражке не со звездой, в высоких сапогах-шевро и моднейших английских бриджах, завернутого в тунику поэта. Они обнялись.
– Ты никак в ЧК служишь.
Новицкий захохотал.
– Витенька. Совсем наоборот. Я поэт полетов.
– Я думал ты перестал.
– А зачем. Я как начал при Керенском так и продолжаю по сей день.
– А как же стихи?
– Пишу. И даже выпустил три книжки.
– Ничего себе.
– А ты как?
– Второй день как с Юга. Делал там кино. Заработал кое-что.
– Ты всегда был молодцом, – Борька-Поэт обнял Казаринова за плечи. – Пойдем ко мне. Посидим, выпьем, закурим, а то мне надо линять из столицы.
– Мне надо передать письма с Юга.
– Кому, если не секрет.
– Да какой там секрет, Боря, Арнаутову и Олегу Леонидовичу.
– Мы посидим, а ты потом в "Домино" и наверняка их встретишь. Пошли ко мне, до Молчановки два шага.
Они стояли у ювелирного магазина Нефедова, на углу Афанасьевского переулка.
Мимо торопились люди. День уходил. Начинались вечерние заботы.
Казаринов с любопытством наблюдал за толпой. Иная она была, чем в восемнадцатом, когда он уезжал из Москвы.
Практически исчезли с улиц шинели, заменившие москвичам пальто.
Вот прошли мимо две дамы в каракулевых шубах с накинутыми на плечи чернобурками и крошечных надвинутых на глаза шляпах-колпачках.
Другой стала Москва, совсем другой. Даже дворники опять появились разметавшие мусор.
– Что смотришь? – спросил Борис.
– Знаешь, если покрасить особняки, да крыши подновить шикарным стал бы Арбат.
– Погоди немного. Это Колумбы капитализма, остальные пока осматриваются и выкапывают горшки с золотишком. А вот когда они придут в коммерцию жизнь пойдет иначе.
Пошли дома поговорим.
Квартира на Молчановке.
На темную Молчановку въехал грузовик.
Остановился у дома со львами у входа.
Из кабины вылез инспектор УГРО Тыльнер, в серой пушистой кепке и пальто-реглан из дорогого материала.
Из темноты вышел человек.
– Замерз, Ефимов? – спросил Тыльнер.
– Есть малость, Георгий Федорович.
– Он дома?
– Да. С ним еще один.
– А черный ход?
– Там Соловьев с милиционерами. Свет есть.
Тыльнер посмотрел: два окна на третьем этаже светились.
– Где дворник?
– Ждет.
Тыльнер подошел к машине.
– Приехали. А вы, Василий Алексеевич, подождите, – сказал он эксперту.
Из кузова спрыгнули четверо.
Они вошли в подъезд некогда весьма богатого доходного дома.
Навстречу вышла странная личность в рваном обрезанном армяке, валенках, но в фуражке с галуном.
– Вы дворник?
– Я.
– Мы из уголовного розыска.
– Из сыскной, значит. Понимаем.
– Кто живет в пятой квартире?
– Когда-то там проживал писатель граф Толстой, а нынче какой-то комиссар.
– Почему комиссар?
– так в кожаной тужурке ходит и в фуражке со звездой.
– Понятно. У вас есть запасные ключи?
– Как не быть, имею.
– Дайте их нам.
– Я-то дам. Мне что, раз из сыскной просят, но у них два запора, я дрова заносил, видел. Здоровые щеколды.
– А на черном ходу?
– Не видел, не знаю. Там дверь досками заколочена.
– Пошли посмотрим.
На черной лестнице сидел агент второго разряда Соловьев и два милиционера.
– Все спокойно, товарищ Тыльнер.
– Пошли.
Дверь, действительно была заколочена крест накрест досками.
Тыльнер подошел, дернул доску и она отехала в сторону.
– Господи помилуй, – дворник перекрестился.
– Старый номер, доски на петлях. Соловьев, зови оперативников. Сам с Ефремовым и милиционерами к парадным дверям.
В квартире, обставленной когда-то красивой мебелью из карельской березы двое Борис и Виктор, ужинали.
– Борис, а как ты попал в квартиру графа Толстого? – спросил Казаринов.
– Виктор, ты давно уже не был в Москве, твоя наивность поражает меня. Когда большевики переехали в наш стольный город, я в ихнем Совнаркоме у хорошего человека за бутылку спирта выменял бланк с печатью и подписью самого Ленина. А дальше дело техники, напечатал ордер на заявление и вот я здесь.
– Мебель жаль. Такую красоту испортил.
– До меня здесь жил революционный матрос, он-то и загадил стол. Видишь следы? Горячую сковородку ставил, чайник тоже. Чинарики о мебель гасил. Сволочь и мерзавец. Но я последний день в этой квартире. Наших повязали в Твери, значит и до меня доберутся. Но тебе устроиться я помогу.
– Спасибо, Боря. Но у меня есть, где голову преклонить.
– Папенька с маменькой?
– И дядя с теткой.
– А как ты жил в Крыму?
– Неплохо. Ты помнишь, дядя отбил меня от военной службы в четырнадцатом году и пристроил в киноотдел Скобелевского комитета. Печатал рассказы в журналах, военные агитки. Потом меня Толдыкин пригласил в свое киноателье. Так я стал кинописателем. И представь, встречаю в Симферополе Толдыкина, они там фильму снимают, да не только они. Из Питера, Москвы, киноателье штук семь. Работа была, деньги тоже.
– Да какие там деньги.
– Не скажи. Я часть империалами получал.
– Это дело. Что же ты не рванул с ними за кордон?
– Не знаю.
Виктор закурил.
– Когда я отказался ехать Бог знает куда, меня разыскал Митька Рубинштейн.
– Бывший председатель правления Русско-Азовского банка?
– Он самый. Мы с ним когда-то в Питере, да и в Москве неплохо гуляли. Он попросил меня отвезти письмо в Москву, даже денег на дорогу дал… Но ты, Боря, ничего не рассказал о себе.
– А что говорить, я – поэт налетов…
Оперативники, вскрыв двери черного хода, в темноте пошли по квартире.
Внезапно с грохотом покатилось ведро, специально поставленное на ходу.
Борис вскочил, выхватил маузер, выключил свет.
– Лягавые, Витя!
Он трижды выстрелил в сторону кухни.
В темноте кто-то крикнул протяжно и страшно, прощаясь с жизнью.
И началась револьверная стрельба.
Вспышки выстрелов выдергивали из темноты лица, делая их чудовищными и страшными.
– Прекратить огонь! – скомандовал Тыльнер. – Новицкий, бросайте оружие и сдавайтесь.
Никто не ответил.
Тыльнер зажег фонарь.
В комнате на полу лежали двое.
Тыльнер нашарил выключатель, зажег свет. Наклонился над убитыми.
– Борька. Поэт, он же Новицкий. Второго не знаю. Обыщите их и позовите из машины фотографа. Соколов, пишите протокол. Начинаем обыск.
Подошел оперативник, положил на стол перед Тыльнером документы убитого, деньги, несколько золотых монет.
– Виктор Олегович Казаринов. Кинописатель. Оружие при нем было?
– Нет, товарищ инспектор.
– Значит, зашел в гости и попал под раздачу.
– К бандитам хорошие люди в гости не ходят, – сказал оперативник.
– И то, правда. Так, письма при нем. Так… так… Вот это да.
– В чем дело, – Соловьев оторвался от протокола.
– Смотри.
На конверте было написано:
"Олегу Александровичу Леонидову".
Квартира Леонидова.
Леонидов укладывал поленья.
В прихожей они уже лежали ровно и надежно, а в комнате еще царила разруха.
Леонидов взял несколько газет, сунул в печку-буржуйку, положил туда дрова и зажег спичку.
Печка занялась сразу, и даже загудела.
Леонидов закурил.
В дверь постучали.
– Ну, кого еще несет? – Леонидов, переступая через поленья, пошел открывать дверь.
На пороге стоял молодой человек в серой пушистой кепке и добротном пальто.
– Здравствуйте, Олег Алексеевич.
– Господи, Гоша, я вас не видел целую вечность.
– Служба.
– Три года прошло, как вы в угрозыске работаете, а стали настоящим сыщиком. Заходите. Вы по казенной надобности или в гости?
– В гости. Не прогоните?
– Что вы, прошу. Ваша контора через два дома от меня, а видимся редко.
Георгий Тыльнер вошел в комнату.
– Олег Алексеевич, у вас здесь стихийное бедствие.
Тыльнер снял пальто и начал собирать дрова.
– Гоша, я сейчас, будем пить кофе. Хотите кофе?
– Нынче кофе странный.
– Нынче жизнь странная, а кофе у меня есть натуральный.
– Сухаревка неистребима.
– Зачем же Сухаревка. Мой приятель – заместитель Луначарского. Вхож в Кремль. Он и купил мне в тамошнем кооперативе "Коммунар" пакет кофе.
– Огромные деньги?
– Гоша, я заплатил за это копейки. В "Коммунаре" есть все. Телятина, фрукты, шоколад "Эйнем", который, кстати, обожает Ленин, конфеты, масло. Все. Как бывало в "Елисеевском". Неужели не слышал об этом гастрономическом рае?
– Слышал, конечно.