Всего за 202.05 руб. Купить полную версию
- Кто это, Петр Николаевич, у вас в приемной сидит? - спросил Селиверстов у Дурново, кивая через плечо на дверь. - Уж не господин ли Владимиров?
- Он самый. Дурак какой-то, честное слово.
- Э нет, не скажите! - возразил Селиверстов, все еще не замечая Фаберовского. - Кто подстроил так, что на пристани Остенде агенты Рачковского оказались раньше меня? Ведь им вовсе не должно было знать о том, что господин Фаберовский будет вывозить убийцу и всех прочих из Лондона в Бельгию! Я уверен, что Владимиров только прикидывается идиотом, а на самом деле важнейший агент Рачковского. Вот скажите мне, Петр Николаевич, как это он нашел в Лондоне беглого матроса Курашкина с броненосца "Петр Великий" - через шесть-то лет?
- Давайте проверим, - предложил Дурново. - Пригласите г-на Владимирова.
- Ваше превосходительство, его нету! - испуганно доложил жандармский офицер.
- Убежал, мерзавец! - стукнул тростью Селиверстов. - Я же говорил!
- Он сидел на диване спокойно, как мешок с отрубями, - оправдывался офицер, - а потом как рванул по лестнице, только его и видели.
- Ну так пойдите и найдите его!
Стоя за спиной Селиверстова, поляк вперил взгляд в директора департамента, который, как-то загадочно улыбаясь, пододвинул к себе вазочку с вареньем. Фаберовский не понимал, куда мог так стремительно сбежать Артемий Иванович. А Дурново, казалось, это было известно. Что, если Дурново заодно с Рачковским? И Артемий Иванович, купившись на щедрые посулы министра, согласился вернуться в лоно Заграничной агентуры? Тогда что ему ждать от министра и Рачковского для себя?
- Как вы считаете, Николай Дмитриевич, водочку как лучше принимать: под капусту соленую или под огурчики? - спросил Дурново. - И не хотите ли вы, Николай Дмитриевич, откушать со мной водочки?
- Какая уж тут водочка, Петр Николаевич! - расстроенно сказал Селиверстов и подергал рукой за Владимирский крест, словно лента давила ему шею. - Когда у нас прямо из-под носа сбежал опаснейший для нас человек! Поляк с ним убежал?
- Да вот же он, позади вас стоит.
Селиверстов обернулся и молча уставился на Фаберовского, по-лошадиному жуя старческими губами. Он видел поляка очень давно, к тому же со свалявшейся бородой и космами волос Фаберовского сейчас не узнал бы и Рачковский.
- Премного благодарен за все, что вы для нас сделали, - сказал поляк и отвесил старому генералу низкий поклон. - Осмелюсь спросить у вашего превосходительства: для чего мы не были сразу же возвращены обратно до Петербургу? Ведь прошло еще почти полгода после нашего приезда до Бельгии, прежде чем нас отправили этапом с Москвы до Сибири.
- Видите ли, любезный, тогда был еще жив министр внутренних дел Толстой и его превосходительство Петр Николаевич, - Селиверстов посмотрел на Дурново, - не мог противиться его решению. Когда в апреле прошлого года Толстой умер и министром был назначен Иван Николаевич Дурново, мы смогли устроить решение о вашем возвращении, но когда оно было утверждено и началась переписка, ваш этап уже прошел Омолой, далее которого нет, как вам известно, телеграфной связи.
- А теперь, стало быть, связь ту проложили? - закипая, спросил Фаберовский.
- Нет, мы послали письмо нарочным.
- А пред тем этого сделать было не можно?
- Не забывайтесь, сударь! - осадил поляка Дурново. - И вообще, со своей стороны я все сделал, скоро придет моя жена и мы будем ставить клистир ее шпицу. Заберите его, Николай Дмитриевич, отсюда.
- Да-да, конечно, - засуетился Селиверстов. - Вы только сообщите кому следует. А что делать со вторым?
- Когда найдете, всыпьте ему по первое число, - Дурново поднял трубку стоящего на столе телефона и попросил соединить с Петергофом, назвав номер. - Господин Федосеев?! Директор Департамента полиции Дурново. Я хотел бы поговорить с его превосходительством генералом Черевиным. Петр Александрович?! У меня в кабинете находятся те два человека, о которых говорил генерал Селиверстов. Их только сегодня доставили из Якутска. Когда их вам привезти?
Не успел он повесить трубку на рычаг телефона, как два жандарма, грохоча шпорами, внесли в кабинет висевшего между ними Владимирова, на ходу пытающегося допить пиво из трактирного стакана.
- Куда же вы убежали, г-н Владимиров? - спросил Дурново.
- Я отлучился. Только на минутку.
- Он уже сидел в кабаке, когда мы нашли его, - сообщил жандарм.
- Я так и думал.
Дурново отослал жандармов и сказал, обращаясь к Селиверстову:
- Как мне сейчас сказали, г-н Федосеев будет ждать их в Петергофе в походной канцелярии начальника императорской охраны. Но просто так их в Петергоф не пустят, так что вам, Николай Дмитриевич, придется сопровождать их.
Глава 2. Черевин
Летом население столицы уменьшалось и мировой суд действовал в половинном составе, отчего в Арестном доме на набережной Монастырки было достаточно свободных мест. Два таких места достались на ночь по распоряжению Селиверстова Владимирову с поляком. По распоряжению того же Селиверстова их вымыли в бане и даже накормили. Единственное, чего им не удалось, так это толком выспаться, потому что уже утром за ними приехал жандарм и отвез прямо к поезду на Балтийский вокзал, где их ждал Селиверстов.
Оба бывших ссыльных вместе с жандармом поместились в вагон третьего класса, а сам Селиверстов предпочел первый класс, но когда все четверо вылезли на дебаркадере Петергофского вокзала, ему пришлось смириться с тем, что один из ссыльных поедет с ним в экипаже. На привокзальной площади после долгой торговли он взял двух извозчиков. Себе в попутчики он выбрал поляка, а Артемий Иванович, как представляющий опасность, поместился на синем суконном сиденье рядом с жандармом.
Извозчики покатили вдоль Александринского парка, мимо дач в сторону уланских казарм, и Селиверстов завел разговор о достоинствах женщин и о возможном разрешении городской управы ездить им на империалах. Генерал никогда не ездил на конке, но сама мысль о том, что можно будет, стоя внизу, заглянуть под юбку поднимающейся на империал даме, возбуждала старого сластолюбца до крайности. "Представляете, какие можно будет увидеть виды!", - говорил Селиверстов Фаберовскому, причмокивая губами, и глядел на него, ища сочувствия. Это он называл "Привлекать на свою сторону молодежь".
Но тактику привлечения на свою сторону Фаберовского он выбрал неправильно. Поляк и так был зол на него за его полнейшую никчемность и беспримерную неспособность, из-за которой пришлось провести целый год в Якутске. А тут еще эта неуемная старческая болтливость и нестерпимый запах помады, исходивший от седых бакенбард. Он старался не смотреть на генерала, тем более что никогда не бывал в Петергофе и ему было что разглядывать, кроме Селиверстова.
Зато Артемий Иванович нашел себе достойного собеседника. Жандарм оказался словоохотлив и с удовольствием втянулся в разговор о местных достопримечательностях, среди которых Владимиров числил "монопольку" на Петербургском проспекте рядом с Торговой площадью и трактир "Вена" неподалеку.
Они проехали мимо громадного уланского манежа из красного кирпича, обогнули пятиглавый полковой собор на площади и затем по Ольгинской покатили в сторону Петербургского проспекта, пересекли его и проследовали дальше вдоль готических, исполненных в английском вкусе, дворцовых конюшен, занимающих своими красными корпусами с белыми крепостными зубцами по стенам и на квадратных башнях целый квартал.
У ограды Нижнего парка на углу Конюшенного корпуса Селиверстов остановил извозчика и ввел Фаберовского и Владимирова в ближайшую дверь, велев дежурному офицеру доложить о его прибытии заведующему канцелярией главного начальника охраны, камергеру двора Федосееву.
Вскоре они уже поднимались по резной дубовой лестнице на второй этаж. Селиверстов задержался у большого зеркала, причесывая бакенбарды, и в светлый кабинет с большими окнами поляк с Владимировым вошли одни. Слабый казарменный запах, крепкое амбре кожаной амуниции и фимиам, исходивший от тигля с расплавленным сургучом, заполнял все помещение. В углу рядом с окном висела позолоченная клетка, в которой сидел старый белый какаду и в кормушку которому подливал воду из серебряного кофейника похожий на церковного старосту человек с бледными, худыми руками, торчащими из белоснежных манжет. У человека был нездоровый вид и черные глаза бусинками, которые совершенно не соответствовали расхожему представлению о камергере двора Его Величества.
- Что вам угодно? - тихим бесцветным голосом спросил камергер, беззвучно ставя на стол кофейник.
- Ваше высокоблагородие, - начал Артемий Иванович. - Его превосходительство внизу волосы чешут, так что мы…
- Господин Федосеев, это те самые люди, - сказал Селиверстов, тоже входя в кабинет.
От голоса Селиверстова попугай в клетке проснулся, повис на перекладине вниз головой и проскрипел, томно закатив глаза: "Дуррак".
- Вот, уже узнает меня, - самодовольно проговорил Селиверстов.
- Селиверрррстов дурррак, - повторил какаду. - Федосеев дурррак. Камерргеррр. Имперрраторр Александррр… - Какаду схватился клювом за кольцо, болтавшееся в клетке на веревочке, и кокетливо закачался. Все находившиеся в кабинете замерли в ожидании, а Артемий Иванович даже верноподданнически выпучил глаза. Выдержав паузу, попугай перестал качаться и, сев обратно на жердочку, внятно сказал в тишине: - Мирротворрец.
- Опытная птица, - с облегчением сказал Федосеев и пригладил зализанные и расчесанные на прямой пробор волосы. Какаду с презрительным видом пересел на жердочке спиной к Селиверстову и тут увидел Артемия Ивановича.
- Дурррак, дуррак, дуррак! - заорал попугай и забился в истерике.