Всего за 202.05 руб. Купить полную версию
Преследуемый поднимавшимся снизу из третьего класса запахом бедности, он миновал по трапу коридор с первоклассными каютами, встретивший его ароматами дорогих духов, сигар, доносящимися откуда-то звуками оркестра и будоражащими аппетит запахами хорошей кухни. Наверху уже не пахло ничем, свежий морской ветерок гнал легкие облака по небу и трепал на флагштоке сине-красный английский флаг, прозванный остряками "кровь и кишки". Вокруг быстро шедшего парохода, плавно качавшегося на длинной волне, кружили чайки, будоража напряженные нервы поляка своими криками.
Пройдя на корму, Фаберовский уселся на деревянной скамейке в переменчивой тени от густого черного дыма, шедшего из трубы парохода, и положил рядом с собой кипу купленных еще в Париже русских и французских газет. Однако вскоре здесь собралась пестрая толпа, пожелавшая взирать на удаляющийся французский берег. Немецкое семейство, состоявшее из толстого папаши, настоящего бюргера с пивным брюхом и традиционными шрамами на лице от давних студенческих дуэлей, его жены, похожей на разваренную картофелину, и двух пухлых белокурых дочек, встало прямо напротив него и отец семейства, указывая пальцем, похожим на колбаску, прямо на поляка, поучительно сказал:
- Дас ист ди берюмте французише малер, майн либер тохтер! Импрессионизмус!
Фаберовский не знал немецкого языка, но понял, что из-за купленного им в Париже поношенного и когда-то дорогого сюртука, а также шляпы с широкими обвисшими полями, облагораживавшей его страшные космы, немец принял поляка за французского художника-импрессиониста.
- Майн фрау и майн эээ… дочки… - немец задумался, пытаясь подобрать французское слово. - Фотографирен… фотографироваться с вами… У вас мы за это будем покупать ваша картина также.
Поляк встал, собрал свои газеты, сложил пальцы в кукиш и спросил, сунув его под нос папаше:
- Отгадайте, пан: какой палец средний?
- Вы есть невоспитанный малер! - возмутился бюргер, но поляк уже шел на нос, откуда ему должны были открыться меловые скалы Дувра, и присмотрел скамейку, на которой сидел одинокий плешивый брюнет, чей безукоризненный костюм не вязался с его несколько растерянным видом. Фаберовский рассеянно взглянул на него, сел на другой конец скамейки и, сменив новые, еще непривычные очки на старые, с веревочной петелькой, которую надо было прилаживать на ухо, развернул "Новое Время".
- И давно ли вы из России? - с резким еврейским акцентом внезапно спросил сосед по скамейке и подвинулся ближе.
Фаберовский бросил косой взгляд на соседа, лицо которого показалось ему знакомым. Сосед был тщательно выбрит и на его загорелом лице явственно выделялась тонкая полоска на верхней губе на месте сбритых усов. Поляк не сомневался, что это лицо откуда-то из его до-якутского прошлого, но то возбуждение, которое овладевало им все сильнее с каждой милей, приближавшей его к английскому берегу, мешало ему собраться с мыслями.
- Не подскажете ли мне, где лучше остановиться в Лондоне? - спросил еврей, вставив в рот сигару и обхватывая ее толстыми красными губами. - Я знаю в Лондоне только "Королевский отель" Де Кейзера у моста Блэкфрайрз и отель Клариджа на Брук-стрит, но в последнем мне не очень чтобы нравится, там живет эта старая connasse Новикова. Эти разведенные психопатки так утомительны! - томно проговорил он, выпуская две струи дыма из ноздрей.
Упоминание об отеле Клариджа и о Новиковой поразило поляка. Рядом с ним сидел Мишель Ландезен, один из лучших агентов Рачковского, человек, который полтора года назад пытался убить Фаберовского, заложив в подвал его собственного дома на Эбби-роуд в Сент-Джонс-Вуде два пуда динамита. И только благодаря Артемию Ивановичу, который, сам того не желая, нарушил все планы Ландезена, они остались живы. Первой мыслью поляка было развернуться и дать Ландезену в морду. Эту безумную мысль тут же сменила другая - какие длинные руки все-таки у Рачковского!
"Песья кровь пан Артемий! - подумал поляк, - А ведь вместе столько в Якутске вынесли!"
Две молодых англичанки перешли с кормы на нос парома, чтобы через подзорную трубу взглянуть на уже наметившийся на горизонте меловые утесы Дувра.
- И таки как мне нравиться новая мода! - оживился Ландезен. - Еще два год назад под этим турнюром разве определишь, какой у бабы зад! А сейчас сразу видно! Вот посмотрите, - он интимным жестом дотронулся до колена Фаберовского и кивнул на дам. - Та, что справа - доска доской! А теперь взгляните на тот розан слева! Тут есть около чего походить! Я англичанок не очень люблю, я употреблял женщин всех национальностей и должен вам сказать, - Ландезен протянул руку с сигарой и стряхнул пепел за борт, - в постели нет никого, лучше евреек! Мой отец Мойша Геккельман был потомственным почетным гражданином города Пинска, и я тоже мог бы быть потомственным гражданином этого славного городка, покупать селедку по три копейки и резать на пять частей, и продавать по копейке. Моих денег мне вполне хватило бы, чтоб до конца не знать отказа у пинских женщин! Но мне пришлось уехать в Петербург…
- Пану следовало остаться в Пинске, - подал голос Фаберовский, пытаясь сообразить, чем грозила ему встреча с доверенным агентом Рачковского.
- Но мне же надо было делать карьеру! На доходы горного инженера я смог бы покупать таких женщин, каких вы не найдете в Пинске! Но боже мой, что за столица! Мне не хватало не только на женщин, но даже на еду! "Cherchez la femme!" - сказал мне полковник Судейкин, когда его агент выследил меня у одной народоволки. Все глупости из-за женщин. Но что я мог поделать? Где еще столько евреек, кроме революции? Только в рублевых заведениях, а на них у меня не было денег…
Фаберовскому было не по себе от этой встречи. Может быть Рачковский, проведав про планы Федосеева, Селиверстова и Секеринского, решил на этот раз все-таки избавиться от поляка, как от опасного свидетеля?
- Идти под суд за связь с народоволками я не хотел, а отказаться от женщин не мог, - продолжал увлеченно тарахтеть еврей. - И что мне оставалось делать? С легкой руки полковника Судейкина я стал агентом Петербургского охранного отделения и теперь мог употреблять нигилисток с жандармского благословения.
"Может мне надо заманить его вниз и пристукнуть где-нибудь в уборной? - думал Фаберовский, смотря на холеное лицо Ландезена. - Или столкнуть его за борт? Но нет, на палубе слишком много народу. Это сразу заметят и выловят его из воды."
- Какая божественная грудь! - подпрыгнул вдруг Ландезен и указал тросточкой на жену того самого бюргера, пришедшую с кормы. - Подержаться бы за нее руками!
Он встал и семенящей походкой опытного ловеласа сделал около немки полукруг и, встав на безопасном расстоянии, заговорил с ней. Поляку не было слышно слов, но по тому, как та решительно сжала ручку своего солнечного зонтика и Ландезен сделал шаг назад, становилось очевидным, что первый приступ не увенчался успехом.
"Если меня сейчас и убьет кто-нибудь, то уж не этот хлыщ, - решил Фаберовский. - Возможно, с ним на пароходе плывет еще кто-нибудь, кого я не знаю."
Ландезен тем временем не оставлял своих попыток найти кратчайший путь к пышному бюсту облюбованной им дамы и поляк, воспользовавшись его отсутствием, взял французскую газету. Фаберовскому бросилась в глаза статейка, посвященная вынесенному пять дней назад Парижским судом исправительной полиции приговору по делу об изготовлении русскими бомбистами разрывных снарядов. Сразу найдя глазами фамилии обвиняемых, поляк с изумлением обнаружил в списке осужденных Ландезена. Семь человек получили по три года тюремного заключения и отправлены в тюрьму Ля Рокет, а Ландезен заочно, как не найденный полицией, приговаривался к пяти годам. Так вот причина того, почему Ландезен едет на пароме, сбрив усы!
"Я был несправедлив к пану Артемию! - подумал Фаберовский, откладывая газету. - Но теперь я рассчитаюсь с этим жидом!"
- Dreck mit pfeffer! - выругался Ландезен, возвращаясь на скамейку. - Какая-то шикса, а возомнила о себе невесть что!
- Что, не получилось? - ехидно спросил Фаберовский.
- На этих немок нужно слишком много времени, - посетовал Ландезен. - С ними надо вздыхать, говорить о любви… Мне больше нечего делать, кроме вздыхать! Француженка бы из простого любопытства пошла со мной в каюту!
- В случае пана, на мой погляд, потребно приложить все усилия, и даже игнорировать ее мужа, который вместе с двумя своими дочками в любой момент может прийти сюда с кормы. Ибо пять лет сурового воздержания будут пану Ландезену тяжелы.
Сигара выпала изо рта Ландезена и, задержавшись по пути вниз на его шелковой жилетке, прожгла дыру.
- Foutre! - вскричал еврей и в ярости вышвырнул сигару за борт. - Кто вы?!
- Как же угораздило пана схлопотать пять лет?! От нас с паном Артемием Рачковский хотел избавиться, выслав до Якутску, а пана Ландезена, то значит, он решил сховать в тюрьме Ля Рокет… Но пан Ландезен спрытный, он убежал… Ай-яй-яй, как нехорошо.
- Фаберовский! - взвыл Ландезен, узнав поляка. - Я полагал, что вы в Сибири!
- Как видите - нет. Может, пан угостит меня в честь нашего повидания?
Ландезен обречено кивнул и они направились в буфет.
- Поведайте, пан, а куда Рачковский дел наших ирландцев после того, как его люди взяли нас на шхуне по приходе до Остенде? - спросил Фаберовский, пока они за столиком ждали стюарда.
- Да никуда они не девались! До сих пор ходят к Рачковскому в консульство и клянчат обещанные им за Джека Потрошителя 20 тонн динамита…