Все сразу вскочили на ноги и гуськом, на цыпочках прошли в кабинет. Стоящий на стремянке Антон повернулся к подошедшим ребятам, приложил палец к губам и показал наверх. Там, под снятой панелью декоративной обшивки, в верхнем углу стены поблескивал "жучок" подслушивающего устройства. Саша с усмешкой взглянул на крайне озадаченного Пчелу. В ответ тот лишь развел руками и молча сунул спустившемуся вниз Антону пачку зеленых банкнот.
На освободившуюся стремянку тут же поднялся Белов. Он внимательно осмотрел устройство и вдруг с мальчишеским лукавством подмигнул друзьям.
– А я вот думаю: может, ну к черту эти выборы?!.. – с наигранной задумчивостью произнес он прямо в "жучок".
– Ты что, Сань, охренел?! – тут же подыграл ему Пчела.
– Ну а что, в натуре? – продолжал дурачиться Белов. – На выборах ведь кто побеждает?.. Сильнейший! А кто у нас сильнейший?.. Во-ло-дя…
Космос и Пчела прыснули, а Белов легонько щелкнул ногтем по блестящему кругляшу "жучка" и язвительно улыбнулся:
– Володенька! Кончай пакостить, слышишь?..
XIX
В Москве весь снег давно уже стаял, а здесь, в подмосковной рощице, в низинках еще сохранились островки ноздреватого, голубовато-серого весеннего снега. На фоне одного из них суетливый и словоохотливый фотограф распорядился выкопать яму.
Пока двое хмурых рабочих ковыряли лопатами землю, Каверина готовили к съемке. Его облачили в прорезиненный армейский комбинезон и военный бушлат, обильно заляпанный грязью. После этого миловидная девушка-гримерша принялась за его лицо. Володе приклеили недельную щетину, нарисовали синяки, кровоподтеки и темные круги под глазами. Физиономия получилась жутковатая, но фотограф, заправлявший всем на съемочной площадке, остался доволен.
– Хорошо, Юленька! – проблеял он на бегу. – Займись теперь абреками, киска…
Чуть поодаль, у микроавтобуса стояли пятеро мужчин – в зимних камуфляжных куртках, с зелеными повязками на головах и с автоматами в руках. Другая девушка приклеивала им черные усы и бороды. Возле ямы расставляли свою аппаратуру осветители, а фотограф беспрестанно метался от одной группы к другой и всех поторапливал.
Сверху, с высушенного апрельским солнышком пригорка, за всей этой суетой наблюдал подполковник Введенский. Вообще-то идея подготовить серию снимков о страданиях Каверина в плену у чеченских боевиков принадлежала ему, Введенскому. Он вполне резонно полагал, что публикация их в прессе добавила бы его подопечному немало голосов сердобольных старушек-избирательниц.
И, тем не менее, такая низкопробная фальсификация была Игорю Леонидовичу не по душе. Мышиная возня внизу была ему отвратительна, впрочем, лицо его оставалось абсолютно беспристрастным.
Фотограф тем временем начал выстраивать мизансцену – расставил бородачей с автоматами по периметру ямы и с подобострастием препроводил туда главного героя – Каверина. Кандидат в думское кресло с недовольным видом спустился в яму, но оказалось, что ее края едва достают ему до пояса. Этого, безусловно, было мало.
– Идиоты! – напустился на угрюмых землекопов фотограф. – Я же говорил: по грудь надо! Это что, по-вашему, – грудь? – он не глядя ткнул пальцем в сторону ворочавшегося в яме Каверина, оказалось – точнехонько в его оттопыренное мягкое место.
– Так это… Вода же там… – оправдывались рабочие. – Как он в воде-то?..
Яма действительно была подтоплена талой водой. У Каверина, обутого лишь в туфли и резиновые бахилы, стали замерзать ноги.
– Послушайте, как вас там!.. – раздраженно окликнул он фотографа. – Давайте скорее, я же здесь окоченею!
Тот сразу забыл о землекопах и кинулся к клиенту.
– Владимир Евгеньевич! – затараторил он, в отчаянии заламывая руки. – Так снимать невозможно! Понимаете, очень неудачный ракурс, да и общая композиция… Владимир Евгеньевич, вам надо опуститься ниже… А что если встать на колени?! – вдруг осенило его.
– Что?! – возмутился Каверин.
– Всего на одну минуту, Владимир Евгеньевич, на одну только минуточку! – взмолился фотограф.
Володя скривил разрисованное гримом лицо и нехотя согласился:
– Ладно, только быстро… И коньяку приготовьте!
Опершись руками о края ямы, Каверин опустился на колени. Фотограф метнулся к штативу, припал к камере и заверещал:
– Владимир Евгеньич, протез спрячьте вниз – вы же еще с рукой! И взгляд, пожалуйста, жестче и мужественней. Как у Брюса Уиллиса в "Твердом орешке". Вот так!.. Отлично!.. Абреки, больше жестокости! Дайте звериный оскал!.. Автоматы ближе!.. Так!
Один из бородачей с ухмылкой приставил к голове Каверина ствол автомата. "Узник", уставившись на него снизу вверх, сделал благородно-несгибаемое лицо. Одна за другой засверкали фотовспышки.
– Есть!.. Отлично! Снято! – радостно воскликнул фотограф.
Бородач тут же убрал автомат, протянул Каверину руку и вытащил его из ямы.
– Фу, замерз, черт, – раздраженно пробормотал "узник".
– Ничего, Владимир Евгеньевич, сейчас коньячку!.. – фотограф энергично замахал кому-то рукой и, извинившись, убежал.
Осветители принялись шустро сматывать шнуры и раскладывать аппаратуру по кофрам. Абреки, переговариваясь и отклеивая на ходу фальшивые бороды, направились к автобусу.
К Каверину подлетела девушка-гримерша с пластиковым стаканчиком коньяка. После того как Володя залпом проглотил коньяк, она стала снимать грим. Через четверть часа умытый и благоухающий Каверин поднялся к поджидавшему его у машины Введенскому.
– Чуть не околел, блин! – пожаловался Володя.
Игорь Леонидович сочувственно кивнул и протянул ему несколько листов машинописного текста.
– Владимир Евгеньевич, вот ваша героическая биография. Выучите, как "Отче наш".
Неспешно шагая к машине, Каверин рассеянно пробежал глазами по тексту.
– В принципе, это реальная история одного офицера-вэвэшника, – пояснил Игорь Леонидович. – В январе он попал в плен под Курчалоем, потом его расстреляли.
– Курчалой? – оживился Каверин. – Я там на свадьбе гулял. У меня друзья там.
– Никаких свадеб, – категорично покачал головой Введенский. – Вы там сидели в яме. Забудьте о друзьях. Не упоминайте название их тейпов. И вообще, без нужды не детализируйте.
– Нет, Леонидыч, ну так тоже нельзя, – слегка куражась, возразил Володя. – Что значит "забудьте"? Я за эти годы Чечню вдоль и поперек изъездил, у меня там полно товарищей среди о-очень уважаемых людей…
– Владимир Евгеньевич, нас не интересует реальность, – терпеливо разъяснил подполковник. – Если вы расскажете людям, чем занимались в действительности, вы не то что в Думу не попадете, вы на Колыму поедете. Но использовать ваш чеченский опыт в избирательной кампании мы обязаны.
Они подошли к машине, и Каверин уселся на заднее сиденье лимузина. Он то рассеянно смотрел на говорящего Введенского, то опускал глаза в текст своей новой биографии. При этом было совершенно непонятно – слушает ли он вообще то, что ему говорят. Игоря Леонидовича такая его манера прямо-таки бесила, но он, стоя перед сидящим Володей, невозмутимо продолжал:
– Моя задача – провести вас в Думу. Ваша задача – помочь мне в этом. У вас крайне опасный конкурент. Давайте доверять друг другу и действовать согласованно. Завтра вы познакомитесь со своим – ужасное слово – имиджмейкером. Это крупный специалист и наш человек. Слушайтесь его во всем. Договорились?
Введенский умолк. Каверин в очередной раз поднял голову и взглянул на подполковника. Его каменное лицо не выражало ровным счетом ничего – ни раздумий, ни гнева, ни одобрения. Он лениво разлепил губы и сказал:
– А давай Белову язык отрежем, зажарим и съедим.
Он произнес эту фразу без всякой интонации – ровно, как робот.
От этих слов у невозмутимого Введенского пробежал по спине холодок. "Это что – шутка такая?.." – растерянно подумал он.
А Каверин, кашлянув, вновь, как ни в чем не бывало, углубился в изучение текста.
XX
В воскресенье днем друзья, как обычно, встретились в палате у Фила. Так повелось давно – с первых дней пребывания его в больнице. Поначалу, собираясь у постели Фила, Белов, Космос и Пчела каждый раз ждали хоть каких-нибудь улучшений, но неделя проходила за неделей, а в состоянии их друга ровным счетом ничего не менялось.
Со временем визиты в больницу превратились в традицию, в некий обряд верности многолетней дружбе. Частенько случалось и так, что во время этих встреч обсуждались разные текущие дела, принимались важные решения, намечались новые планы. Это устраивало всех – получалось вроде того, что и Фил каким-то образом продолжает участвовать в делах Бригады.
Вот и в это воскресенье, едва войдя в палату, Белый уселся в кресло и взялся просматривать стопку свежих газет. Развернув первую же, он сразу наткнулся на большое, чуть ли не в четверть полосы, фото Каверина. Его соперник, израненный и изможденный, с непоколебимо-мужественным лицом стоял в глубокой яме под автоматами боевиков.
Белов изумленно-насмешливо протянул:
– Ну е-мое!.. "Из чеченского плена – в думское кресло", – хохотнув, прочитал он название статьи и развел руками. – Какой плен, на хрен?! Тоже мне, жертва войны…
Пчела, расставляя на столике бокалы, мельком взглянул через его плечо и фыркнул возмущенно:
– Гонит, блин, как Троцкий…
Он достал из холодильника бутылку шампанского и, занявшись пробкой, продолжил:
– Я Ваху попросил – он все про него выяснил. После той мясорубки на станции его люди Тари-эла пригрели, так он, сука, тут же к трубе присосался. Потом завязался с турками, получал подряды строительные на восстановление. Короче, хапнул по полной программе!..
Белов процедил сквозь зубы:
– Живучий, черт!..