Всего за 389 руб. Купить полную версию
Осколочно-фугасные, бронебойные, кумулятивные снаряды обрушились пучками, разнося и зажигая автомашины, задымил один, второй танк. Экипажи торопливо тушили огонь. Против "тридцатьчетверок" небольшие снаряды весом 400 граммов были слабоваты. Зато на третьем заходе "мессеры" подожгли еще несколько автомашин и бензовоз.
Уйти безнаказанными истребителям не дали. Очередь крупнокалиберного пулемета прошила серый, змеиного цвета корпус одного из "мессершмиттов". Самолет клюнул носом, но скорости не потерял и ушел прочь вместе с напарником, ныряя вниз и снова выравнивая полет.
На дороге растекался горящий бензин, окутались клубами огня несколько "студебеккеров" и "виллисов" с пушками на прицепе. Детонируя, взрывались снаряды.
- Это называется только вперед, - покачал головой Савелий Грач. - Пора бы к концу войны научиться на рожон не лезть.
Остальные промолчали. Люди торопливо жевали хлеб с консервами. Расчеты зенитных пулеметов настороженно следили за небом.
- Ешьте по очереди, потом времени не будет, - сказал Василий Ольхов, - Вряд ли "мессеры" снова появятся. Сильная штука, но их у фрицев немного.
Опытный капитан Василий Николаевич Ольхов был прав лишь отчасти. Начиная с 1944 года промышленность Германии выпустила более тысячи реактивных боевых машин, значительно превосходящих наши самолеты по скорости.
Но тысяча машин - это не так и много в масштабах огромного фронта. К апрелю сорок пятого года, в воздушных боях теряя по нескольку советских истребителей, чтобы сбить одного "Ме-262", большая часть реактивных самолетов была уничтожена.
Командиры перекусывали вместе, заодно обсуждая дальнейшие действия. Отложив банку с тушенкой, Василий закурил папиросу и проговорил, обращаясь к командиру танкового взвода Антипову:
- Видел, Борис, как танковый батальон накрылся? Полезли без ума, вот их в узком месте и прижучили.
- А я при чем тут? - буркнул танкист.
- Ты ни при чем, но лихость показать любишь. Думаешь, если война к концу идет, то началась сплошная прогулка?
- Я так не думаю.
- Мало того, что батальон угробили, - продолжал капитан. - Еще одна воинская часть в затор уперлась, хотя видели, дорога перекрыта. Ну и получили подарки от реактивных "мессеров". Нам, кстати, тоже в воздух поглядывать надо. Одна такая парочка, если зевнем, половину нашей команды выбьет.
Борис Антипов, широколицый, с аккуратно подстриженными усами, в сердцах отложил еду и тоже достал папиросы.
- Обязательно меня в присутствии младших по званию отчитывать надо?
- Иногда надо, - хлопнул его по плечу Ольхов. - Не обижайся. В последнем бою ты действовал нормально. Так и продолжай.
Небольшой городок с домами из красного кирпича и островерхими черепичными крышами проехали осторожно. Впереди двигалась пехота и открытые сверху самоходки "СУ-76", у которых был хороший обзор и сильные пушки "ЗИС-3".
Стены домов были поклёваны пулями, разбиты стекла. Из некоторых окон торчали белые флаги. Здесь же, на булыжниковой мостовой, лежал красный флаг с черной полосой и свастикой. Выбежала пожилая женщина, скомкала его и нырнула в подъезд.
По мере движения в окнах продолжали появляться белые флаги, наскоро сделанные из простыней, кусков полотна, даже белых рубашек. При этом люди предпочитали не высовываться. Хотя порой Савелий Грач ловил быстрые взгляды из-за штор.
На центральной площади возле бронзового памятника колонну встретил бургомистр с двумя помощниками. Все трое были в возрасте, лет за семьдесят, и держались напряженно, если не сказать испуганно. Старики сняли шляпы, а бургомистр на смеси немецких и русских слов произнес что-то вроде приветственной речи.
Заверил, что военных в городе нет, советским товарищам опасаться нечего, а жители испытывают гостеприимство и радостное настроение. Бургомистр собирался продолжить свою не слишком связную речь, но Ольхов его перебил:
- Не ломайте язык. Радость они испытывают… у нас есть переводчик.
Яков Григорьевич Малкин перевел сказанное. Бургомистр, помявшись, сообщил, что жители хоть и испытывают радость (при этих словах, не выдержав, засмеялся Савелий Грач), но опасаются невежливости со стороны отдельных несдержанных солдат. Особенно боятся молодые женщины и девушки.
- Чего им бояться? - весело заметил старшина Калинчук. - Силком никого в кусты не потащат. А от них не убудет.
- Калинчук, прикрой рот, - осадил его Василий. - А ты, Яков, скажи, чтобы ничего не боялись. В их радость я мало верю, но если не будет провокаций, людям опасаться нечего. Мы воюем с фашистами, а не с германским народом.
Лейтенант Малкин перевел, а бургомистр довольно искренне изобразил непонимание:
- Что есть провокации?
Капитан недобро прищурился и перечислил:
- Выстрелы с крыш, отравленная вода, мины при выезде из городка. Достаточно?
- Нет, нет, все будет нормально, - заверил бургомистр.
- Что это за памятник? - спросил Ольхов, кивнув на бронзовую фигуру человека в сюртуке с длинными волосами и необычной шапочке. - Чего они сюда Гитлера или кого-нибудь из своих рыцарей не втащили?
Бургомистр уловил смысл реплики, сладко улыбнулся над юмором доблестного русского офицера и сообщил, что это известный на весь мир немецкий композитор девятнадцатого века Рихард Вагнер. Малкин перевел и добавил уже от себя:
- Любимец Гитлера и антисемит. Прославлял арийцев. Зигфрида великого, Нибелунгов. Тот еще кадр, поэтому и торчит на площади.
- Почему белые флаги только сейчас вывесили? - поинтересовался Ольхов.
Бургомистр объяснил, что в городе до последних минут находился отряд эсэсовцев. Они не давали снимать нацистские флаги и стреляли по окнам, где появлялись белые полотнища.
Задерживаться в городке времени не было. Бургомистр с явным облегчением провожал русских. На прощание спросил:
- Кому прикажете передать свои полномочия, господин подполковник.
Эту фразу Ольхов тоже понял.
- В полковники меня еще произведи! Я капитан, а власть никому передавать не надо. Поддерживайте порядок сами. Когда появится комендатура, они решат более конкретно.
Остался позади городок с мостовой - брусчаткой и памятником композитору Вагнеру на площади. Наверстывая упущенное время, двигались на скорости. Мелькали мимо аккуратные фольварки, возделанные поля, а на запад эскадрильями и полками шли бомбардировщики и штурмовики.
- Тихо что-то, - вертел головой ординарец Николай Антюфеев. - Не нравится мне такая тишина.
Обогнали кучку гражданских, шагавших по обочине. Добротно одетые, в крепких башмаках, несли узлы, чемоданы. Ольхов остановил бронетранспортер, а с обочины радостно закричали:
- Свои! Наши пришли!
Оказалось, что это угнанные на работу в Германию парни и мужики из Воронежской и Ростовской области. Старший в группе рассказал, что вывезли их еще в сорок втором году, а теперь вот возвращаются на родину.
- Одежду вам справную выдали, - заметил Савелий Грач. - Наверное, за старание получили. Помогали фрицам воевать против нас. Не на военном заводе работали?
- Нет. В дорожной службе.
- Служили немцам, значит?
- Отстань от людей, Савелий, - перебил его Ольхов. - Расследование еще тут затей. Кто да откуда!
- Может, и будет расследование, - отозвался старший из рабочих. - Считается, на немцев трудились, значит, против своих. Только нашего согласия никто не спрашивал. Летом сорок второго погрузили в эшелоны и отправили в Штутгарт. А там кого куда распределили.
Среди угнанных были две женщины. Одна с грудным ребенком.
- Ребенок-то от кого?
- Моя дочка, - выступил вперед парень лет двадцати.
- Женились, крестились, пока твои сверстники воевали и за родину гибли, - подал голос ординарец Антюфеев.
- Жизнь не остановишь, - рассудительно заметил старший. - Ведь не от немца, а от своего родила.
- Одежку где раздобыли? - спросил Ольхов.
- Хозяин выдал, когда уходили. Боятся они нас, вот и стараются задобрить.
- А в чемоданах что?
- По мелочи набрали в разбитых магазинах, - ответил старший. - Кое-что из одежки, обувь, харчей немного.
- Детские вещички, нитки, иголки, - растерянно улыбалась женщина с ребенком.
По сути, она была почти девочка, лет девятнадцать, не больше. Значит, в Германию ее угнали лет в шестнадцать.
- Никто по дороге не обижает? - всматриваясь в радостные, однако напряженные лица, спросил Ольхов.
- Нет… нет. Кто же нас обидит? Красная Армия идет. Самая сильная в мире, - поспешно проговорил старший.
Это было не совсем так. Вчера вечером мимо них проходили десятка два немецких солдат. Видимо, только что из боя. В потрепанных мундирах, с закопченными лицами, некоторые были ранены. Мрачно оглядели беженцев.
- Русские… они выживут, - сказал один из солдат. - А у нас целая рота погибла. Мы умрем, а они дальше плодиться будут.
Он вскинул автомат, но его удержал за руку унтер-офицер.
- Не надо. Пусть шагают в свою Россию. Там, кроме развалин, ничего не осталось.
- Может, развлечемся с их женщинами?
- Времени нет. Да они худые, словно селедки. Какое удовольствие?
Беженцы за годы неволи научились понимать немецкий язык. Напряженно со страхом ждали, что будет дальше. Молодой немчонок порылся в их вещах, забрал консервы и пнул одного из мужчин.
- Убирайтесь, пока не передумали.
Об этом случае старший из беженцев предпочел умолчать. Даже свои смотрят с недоверием. Кому жаловаться?
Когда колонна тронулась, Петр Шевченко помахал им рукой:
- Счастливо добраться!
А Ольхов, помолчав, обронил с досадой: