Всего за 49.9 руб. Купить полную версию
- Привет-привет, крошка. Трудно тебя застукать дома. Много работаешь?
- Много-много, - сказала я наигранно-весело, ему в тон. - Отбоя от клиентов нет.
Если он сейчас будет задерживать меня и трясти, как грушу - сюда поднимется и продюсер. Что будет дальше, я плохо представляла. Может, вежливый разговор. А может…
- Гони процент, - Сим-Сим протянул заскорузлую, казалось, вечно немытую ладонь. - Если ты в шоколаде - поделись шоколадом. Живо! Я жду.
Он никогда не умел ждать. Если я промедлю сейчас - он размахнется и ударит меня по лицу. Меня так часто били по лицу. Неужели меня когда-нибудь не будут больше бить по лицу? Никогда?!
Что надо девке для обворожительной улыбки? Жемчужные зубки, алые губки, кончик язычка дрожит между зубов, глаза блестят, шепчут: я вся твоя. Я улыбнулась Сим-Симу так обворожительно, как только могла. И он дрогнул. Он не занес руку над моим лицом.
- Клиент внизу, Сим-Сим, - доверительно шепнула я. - Клиент внизу, в машине, у подъезда. Богатенький Буратино, между прочим. И очень. Я ни разу таких не отлавливала. Если ты испортишь мне морду - пеняй на себя. Мы упустим крупную рыбу. Синего тунца. Синий тунец, знаешь, очень вкусный. Сейчас я не дам тебе денег, Сим-Сим. - Я вцепилась рукой в юбку и потянула вверх, обнажая бедро в черных ажурных колготках. - Не сейчас. Позже. Дай мне поработать. Не калечь меня. Не сбивай меня с настроения. - Я выдохнула ему в лицо ночной винный перегар, запах дорогого табака. - Я приеду с дела и позвоню тебе на сотовый. Идет?
Он готов был сожрать меня глазами. Его жирные щетинистые щеки затряслись, как студень. Ненавидяще проткнули меня колючие зрачки.
- Ты, - выдохнул он и поправил под кожаной курткой галстук, сдавивший горло. - Вывернешься, как уж, из - под любого сапога. Не врешь?
- Спустимся вместе, - кивнула я на дверь. - Посмотришь, как я сажусь в черный "кадиллак". Только номер не запоминай, ладно?
Как же я ненавижу твою синюю щетину. И все же я тебе обязана. Ты спас меня от голодной смерти. Ты научил меня торговать собой. Все на свете товар. Все продается и покупается. И живот и груди. И любовь и голос. И земля на Ваганьковском кладбище. И Карнеги-холл для концерта новой Любы Башкирцевой. Обновленной. Клонированной. Возрожденной Господом Богом после удара шилом или спицей в нежное горло, в певческое птичье горлышко, спевшее людям столько песен про Бога и любовь.
* * *
"Если вы думаете, что вы не можете
быть счастливы в браке, вы глубоко
ошибаетесь; все несчастья супругов -
от отсутствия смелости. Летите!"
М. Роуз, И. Сведенборг.
"Трактат о семье". Бостон, 1999
У погибшей Любы Башкирцевой был когда-то муж; замечательный муж; заметный издали муж. Главу концерна "Драгинвестметалл" Евгения Лисовского знали все в России, о Москве и говорить нечего. Евгений Лисовский погиб год назад в Москве при обстоятельствах, оставшихся невыясненными. Любочка была на гастролях во Франции, в Париже, когда Лисовскому перерезали горло. Алла не знала подробностей, смутно что-то помнила из газет.
Беловолк привез ее в Раменки, в квартиру Любы. Он окликал ее: "Люба!" Когда она не поворачивалась - бил ее наотмашь по щеке. "Ты выбьешь мне зубы", - зло шипела она. "Новые вставлю", - шипел в ответ он. Дома уже ждала их странная, сухая, как высохший в коллекции богомол, серая как вошь женщина, с впалым ртом, как у старухи, а сама еще не старая, стриженная "под горшок", с амазонитовыми, ярко-зелеными сережками в отвислых мочках. Женщина тут же взяла Аллу в оборот. Одна из комнат в двенадцатикомнатной квартире была отведена под тренажерный зал. "Для начала сгоним лишние жиры, - процедил Беловолк, ущипывая Аллу за крепкую ягодицу, - есть, есть жирок, нагуляла на проститутских харчах. Посади ее на молочную диету. Салаты. Питье без сахара. Вместо хлеба - хрустящие хлебцы. Ничего не жрать после шести вечера. Замечу - убью!"
И началось. Это все началось. Алла думала - ничего страшного, ну, постригут ее, ну, покрасят "Лондаколором"… Это все началось так бурно, неистово и дико, что она думала - нет, лучше умереть. Пусть он лучше меня действительно убьет, этот полоумный продюсер, делатель двойников.
Дама, Изабелла Васильевна, истязала ее по-средневековому. Выкручивала ей ноги-руки на шведской стенке. Заставляла отжиматься по двадцать, по тридцать, по сорок раз. Когда Алла кричала: "Не могу!" - и падала на черный мат, обливаясь потом, заливаясь слезами, Изабелла Васильевна подходила к ней, трогала ее носком туфои и роняла: "Отдых пять минут. И сначала". "Эсэсовка", - шептала Алла полумертвыми губами. Ее щеки вваливались, глаза становились большими, мрачными, как у святой мученицы. Изабелла Васильевна регулярно, через каждые три дня, взвешивала ее на напольных весах. "Минус три килограмма, - бормотала она довольно, - минус четыре. Превосходно. Ты чуть повыше ростом, чем Люба. Поэтому тебе надо сбрасывать больше. Ты топорная. У тебя широкие бедра. Люба была - само изящество. А рожи у вас похожи". "Когда займутся моим имиджем?" - мрачно спрашивала Алла. "Заткнись, - отвечала тренерша, - не твое дело. Твое дело - слушаться меня. Мое дело - сделать тебе Любину фигуру. И в короткий срок. Ты уже занималась с педагогом-вокалистом?"
Вокальный педагог Миша Вольпи приходил каждый день. Занятия продолжались по три часа. Алла до смерти не забудет первую распевку - Миша поставил ее в студии, у рояля - ах, Любин белый рояль, белый кит, плывущий через время! - крикнул: "Открой рот шире, как можно шире! Будто у тебя яблоко во рту!" - и ударил по клавишам, извлекая мажорный веселый аккорд. "Яблоко или что другое", - подумала Алла, веселясь. По приказу Миши она пела сначала: "А-а-а", - потом: "У-у-у", - потом: "Ия-а-а, ия-а-а, ия-а-а". "Как осел", - развеселяясь все больше, думала она. Обнаружилось, что у нее хороший голос и хороший слух. "Правда, камерный голосок, - сокрушался Миша, - не особо сильный, оперный зал ты не возьмешь, но для микрофона мы тебе голосишко вытащим!" Когда Миша подошел к ней и положил руку ей на живот, на низ живота, она отпрянула и ударила его по руке ребром ладони. "Ты, каратистка, - беззлобно сказал Миша. - Это, между прочим, я к тебе не пристаю, дурочка, а объясняю, как певцу дышать. Откуда поют. Вот отсюда, - и он чуть сильнее нажал ей на низ живота. - Баба поет маткой, понятно?.. Набери сюда воздуха побольше, в живот, и выдыхай его в голову, в лоб, в затылок. Представь, что ты воздушный столб и вся вибрируешь". Он не убирал руку с ее живота, и Алла чувствовала странное возбуждение, как перед соитием. Она послушно делала все, что говорил ей Миша. "Я внук Лаури-Вольпи! - гордо сообщал он. - Мой дед воспитал великих певцов!" Алла спрашивала его: а вы сами, Миша, где-нибудь поете? "Я пел в хоре Большого театра, - выпятив грудь, отвечал Миша. - А теперь попробуем распеться наверх, до верхнего "до". Посмотрим, может, ты колоратура!"
Она - колоратура. Люба была - колоратура?.. Люба поливала со сцены будь здоров. Люба играла голосом, как кошка с клубком. Люба сшибала голосом сердца. А у нее - голосишко. Обман обнаружат. Ей надают по шее. Ей, уличной шалаве с Казанского.
Как безумно, нечеловечески хотелось жрать!
Вечера были сумасшедшие. Сначала, после еды в шесть вечера - два тощих листика салата, лист капусты, чай без сахара, хрустящий хлебец, которым ей хотелось запустить в воблу-Изабеллу, - потом, после ужина - урок сценического движения в тренажерном зале, - Изабелла изгибалась не хуже Майи Плисецкой, Алла все повторяла за ней, жест за жестом, шаг за шагом, - потом, когда семь потов сходило с обеих женщин, Беловолк усаживал Аллу за просмотр фильмов-концертов и просто любительских видеокассет с записями Любы: как Люба ест, как Люба загорает на даче во Флориде, как Люба встречает рождество в Нью-Йорке у художника Алеши Хвостенко, как Люба держит на коленях шоколадную мулаточку с ниткой розового жемчуга на шее. "Гляди, как она поет! Как открывает рот! Гляди, когда она пьет чай, у нее отставлен мизинец, как у купчихи! Возьми так чашку! Именно так! Поднеси ко рту!" - кричал продюсер. "Юра, вы истерик, - Алла окатывала его ледяной водой взгляда. - Так вопят только на стадионе. Вы же не на футболе". Она вставала к экрану, повторяла жесты, ужимки и ухватки Любы. У нее все еще были рыжие волосы. Настал день, когда их состригли и уложили в прическу "а-ля Мата Хари", со смоляными завитками на скулах, которую носила Люба.
Когда ее оставили одну, она выключила в спальне свет и подошла к зеркалу. Как-то там Сим-Сим?.. Он ее потерял. И девки, Толстая Анька и Серебро, думают: ну, пришил кто-нибудь нашу рыжую Джой, Сычиху нашу, прямо на хазе, напоролась на малину, или под ребро ей скобу засунули, или просто выкинули на снег с двадцатого этажа, натешившись, такое часто бывает. Сим-Сим и девицы не знают, что ее прежняя житуха - все, кончилась. Она воззрилась на себя в зеркало. Темное озеро стекла расступилось бездонно. Ее взгляд потерялся в черном тумане, утонул, уцепился за призрак отражения. Из зеркала на нее смотрела женщина-вамп - подведенные черным карандашом к вискам большие глаза, черная челка до бровей, черные локоны на щеках. И ее неизменная черная бархотка на шее, с дешевым блестящим сердечком, так шла к облику лукавой дьяволицы. "Люба, - сказала она себе тихо, - я Люба". Тронула пальцем отражение. Вздрогнула. На миг ей стало страшно бездны, расступившейся перед ее глазами.
- Как вы спрятали тело?! Куда…
- Не твоего ума дело.