Всего за 99.9 руб. Купить полную версию
Через полчаса после ее ухода ванна, в которой лежала мертвая Алевтина Ивановна, переполнилась, и вода полилась на пол.
Можете себе представить мое удивление, когда на следующее утро меня разбудил разносящийся по квартире аромат кофе. Встав с дивана я, едва продрав глаза, притащилась на кухню и увидела лежавшие горкой на тарелке мои любимые пончики с вареньем, которые продаются только в "Севере" на Невском.
– Мам, неужели ты с утра пораньше смоталась в "Север"? – не веря своим глазам, спросила я.
– Ну, во‑первых, сейчас уже далеко не утро, – ответила мамуля, – двенадцатый час… Ты хоть помнишь, когда вчера вернулась?
Ну да, я вернулась вчера очень и очень поздно, потому что неожиданно случилась вечеринка у одного кинокритика. Мы познакомились с ним лет пять назад, когда ехали вместе в одном купе из Москвы, и с тех пор он изредка приглашает меня в гости. Вчера захотелось встряхнуться, тем более что Мишка Котенкин очень просил познакомить его с кинокритиком. Зачем это ему нужно, я не поняла. Критик вообще‑то довольно заурядный самодовольный тип. Но время мы провели неплохо, и Мишка завез меня в такси домой часа в два ночи.
– Мам, но сегодня же суббота, мне в редакцию не надо идти, – отмахнулась я. – А если ты сердишься, то зачем тогда пончики?
– Это Петр Ильич нас балует, – улыбнулась мамуля.
– Хм, а сам‑то он где?
– Ушел по делам. И, Александра, все‑таки ты достаточно грубо с ним разговариваешь…
Голос у мамули был непривычно неуверенный, так что я решила оставить ее замечание без ответа.
– Вот, смотри, – мамуля протянула мне газету, – твою статью напечатали.
– Не статью, а заметку, – машинально поправила я.
Действительно, напечатали. Слово в слово, никаких изменений. В газете статья выглядела совершенно не так, как на экране компьютера. Слова приобрели солидность и весомость, несведущий человек, прочитав статью, не усомнился бы в ее достоверности.
Вчера Гюрза после совещания у Главного в отдел не вернулась, так что нагоняй я не получила. Что ж, напечатали так напечатали, на мой взгляд, это мало что меняет. А от Гюрзы как‑нибудь отмахаюсь, не в первый раз.
Раздался звонок в дверь, и мамуля пошла открывать. Услышав из прихожей голос Ираиды, я доела пончик и положила себе на тарелку еще два: Ираида и сама поесть не дура, мигом подметет все! На такие мелкие неприятности, как прибавление нескольких килограммов, Ираида никогда не обращала внимания.
Однако сегодня Ираида была явно не в своей тарелке: ненакрашенная, непричесанная и не голодная, во всяком случае, на пончики она взглянула без всякого вожделения.
– Сашка, дай закурить! – обратилась она ко мне, забыв поздороваться. – У тебя есть, я знаю.
– Мамуля не одобряет, – протянула я.
– А мамуля мне коньячку нальет, хорошо? – обратилась Ираида к вошедшей мамуле.
– Это в двенадцать часов дня? – удивились мы с мамулей хором. – Ираида, алкоголиком станешь…
– Не успею, – отмахнулась Ираида, – девочки, мне плохо…
Тут мы всполошились по‑настоящему: сколько знаю Ираиду, она всегда всем довольна и весела.
– Ты не заболела? – опасливо спросила мамуля, наливая Ираиде коньяк.
Ираида хлопнула рюмку, закусила пончиком, после чего порозовела, закурила сигарету из моей пачки и только тогда соизволила объясниться:
– Черт знает что! Соседка у меня померла. Утонула в собственной ванне.
– Да ну? – ахнули мы с мамулей. – Что, с сердцем плохо стало?
– Сердце у нее здоровое было, врач сказал, просто заснула в ванной и захлебнулась.
– Ничего себе! – вздохнула мамуля. – Вот как бывает, принимаешь себе ванну, задремлешь, а потом найдут чужие люди в голом виде…
Мамулю всегда в первую очередь будет волновать только то, как она выглядит, даже после смерти.
– Сплю я ночью, – начала рассказывать Ираида, загасив сигарету и немедленно прикурив другую, – слышу, будто капает что‑то. Прихожу в ванную – батюшки! Весь потолок мокрый, и вода льется. А на часах – полвторого ночи. Я – наверх, стучу, звоню – никто не открывает. Нету, думаю, Алевтины Ивановны, уехала куда‑то, а кран забыла закрутить. И еще ругаю ее по‑всякому, потому что ремонт только что сделала, и вы знаете, сколько денег отдала!
Голос у Ираиды дрогнул, она налила себе еще коньяка и выпила залпом, как воду.
– На шум соседи выбежали, кто‑то вспомнил, что видели, как Алевтина вечером домой шла. Да она вообще никуда не уезжала, всегда с работы – домой, утром – снова на работу…
– А где работала? – машинально поинтересовалась я.
– В нежилом фонде вроде бы… – неуверенно вспомнила Ираида.
– Да что ты? – заинтересовалась я. – И бабки хорошие получала?
– Ну не знаю, – задумалась Ираида, – вечно в одном и том же пальто ходила… Ой, да что об этом теперь говорить!
– А как ее нашли‑то? – напомнила мамуля.
Вот тут самый кошмар начинается! – оживилась Ираида. – Значит, вызвали мы аварийку, приехали они, а краны в подвале заело, не могут они воду закрыть. От меня уже на нижних жильцов протекло, вызвали участкового – времени восьмой час утра – и решились дверь взломать. Потому что сначала‑то Алевтину все ругали, а после как‑то нехорошо стало на душе: женщина она не слишком‑то молодая, как бы чего не вышло. Решили жильцы, в случае чего, на новые замки скинуться. Пришел слесарь, зашли мы в квартиру – Господи помилуй! Воды по колено, а она сама в ванне мертвая лежит… – Ираида снова потянулась было к коньяку, но под укоризненным взглядом мамули отставила бутылку подальше и закурила следующую сигарету.
– Меня, конечно, в ванную не пустили, да и, откровенно говоря, некогда было: воду с пола собирала. Вожусь с тряпкой, а сама реву, как дура, думаю, человек умер, а мне денег на ремонт жалко! Сволочи мы все, вот что!
– Не обобщай, – буркнула я, – что ты так расстраиваешься? Ну несчастный случай, бывает же…
– Все от одиночества, – всхлипнула Ираида, – жила одна, некому было разбудить…
Как видно, вспомнив про одинокую соседку, Ираида вспомнила, что в данный момент она тоже одинока, и нужно с этим срочно покончить. Она приосанилась, обвела взглядом кухню и спросила совершенно иным голосом:
– А что это вы сегодня одни? Где же наш гость, а, Елена?
Мамуле явно не понравился игривый Ираидин тон, а еще ей не понравилось местоимение "наш". Гость был только ее, и Ираиде тут ничего не обломится, говорил ее взгляд.
Я сочла за лучшее ретироваться в свою комнату. Пусть выясняют отношения на свободе, а меня ждет все тот же эротический рассказ, который нужно было сдать Кап Капычу еще вчера. Я не успела вовремя и в качестве компенсации обещала еще к воскресенью статью "Женщина и цветы".
Рассказ все не шел, как я ни старалась. И я подумала, что, возможно, Петр Ильич прав, когда упрекает меня в бездействии, возможно, так и нужно – стремиться наверх, чтобы заработать известность, тогда никто не заставит меня писать дурацкие эротические рассказы, в которых, если посмотреть, ничего эротического и в помине нет. Так, сладкая водичка для дам в возрасте за… – дцать. Сюжет всегда один: двое познакомились и полюбили друг друга. Он должен быть обязательно богатым и красивым, а она – тоже красивая, но богатство необязательно.
Неужели всю жизнь мне придется заниматься этой ерундой?
Чтобы не раскисать, я решила перекинуться на статью, а то время вдет, а дело стоит.
Ираида убралась восвояси, и мамуля тоже засобиралась уходить на свой Лен‑фильм. Леопольдовна по выходным не приходит, так что мамуля немного повозилась в квартире, подметая и распихивая вещи. Я была благодарна, что она не дергает меня по пустякам, и уселась писать:
"Всем своим знакомым женщинам я задаю один простой вопрос: какие цветы вы предпочитаете – гвоздики или розы? И получаю обычно такой же простой ответ: или – или. Или гвоздики, или розы, реже – ни то, ни другое. Женщина, которая любит одновременно гвоздики и розы, не существует в природе.
Женщина, которая любит гвоздики, признается в этом с охотой, она гордится этой любовью. Такая женщина манерна, искусственна, капризна, очаровательна, она мучает своих поклонников бесконечными претензиями, которые нужно воспринимать как должное. Аромату любого цветка такая женщина предпочитает аромат французских духов и различает по запаху десятки сортов французского парфюма…"
Я писала и косилась на мамулю: конечно, именно она вдохновила меня на этот глубокомысленный пассаж. Изысканная и утонченная леди, воплощение стиля, она наполняла любое помещение легким ароматом французских духов и действительно предпочитала гвоздики любым другим цветам, прекрасно в них разбиралась, выбирая какие‑то особенные, "усатые", и утверждала, что некоторые гвоздики замечательно пахнут, во что я совершенно не верю.
Усмехнувшись, я закончила пассаж о гвоздиках:
"Женщины естественные, милые, женственные не любят гвоздики или совершенно равнодушны к ним".
Будем надеяться, что мамуля эту статью не прочитает.
Надо было продолжать. Я вспомнила мамулину темпераментную подругу Ираиду и застучала по клавишам компьютера:
"Женщины, обожающие темно‑красные розы на длинном стебле, живут сильными страстями, эмоциями, глубокими переживаниями. Именно такая женщина способна бросить в огонь пачку денег и спокойно смотреть, как они горят. Так что мужчинам, ценящим спокойную жизнь и собственную независимость, следует хорошо подумать, прежде чем связать свою судьбу с женщиной, у изголовья которой стоит букет роз…"
Я представила себе, как Ираида бросает в огонь толстую пачку денег, подумала, что это явный перебор, но тем не менее очень развеселилась, и продолжила: