- Почему? Не столько потому, что они происходят от бочек с вином и могут предоставить вам возможность судить о том, что за вещество принимает в себя погребщик, прогуливаясь здесь всю свою жизнь, и даже не столько потому, что в этом периоде их роста в них водятся черви, которых вы можете сшибить на себя, - отвечал Джоэ Лэдд, все еще держась в стороне, - сколько по другой причине, мастер Джордж.
- По какой другой причине?
- (Я не стал бы продолжать трогать его, будь я на вашем месте, сэр). Я расскажу вам, если вы отойдете отсюда. Прежде всего посмотрите на его цвет, мастер Джордж.
- Я и смотрю.
- Уже посмотрели, сэр. Теперь, пойдемте отсюда.
Он пошел со своей свечей к выходу, и Вендэль последовал за ним, неся свою. Догнав его и возвращаясь вместе с ним назад, Вендэль взглянул на него, когда они проходили под сводами и сказал:
- Что же, Джоэ? Цвет…
- Не похож ли он на запекшуюся кровь, мастер Джордж?
- Ну, положим, довольно похож.
- Мне кажется больше, чем похож, - пробормотал Джоэ Лэдль, важно покачивая головой.
- Ну, ладно! Скажем, что он похож; скажем, что он очень похож. Что же дальше?
- Мастер Джордж, говорят…
- Кто говорит?
- Как я могу знать, кто? - возразил погребщик, по-видимому, очень раздраженный нелепостью вопроса. - Все! Те, которые довольно-таки хорошо говорят обо всем, вы знаете это. Как я могу знать, кто такие говорят, если вы сами этого не знаете?
- Правильно. Продолжайте.
- Говорят, что тот человек, которому как-нибудь упадет прямо на грудь кусок такого темного нароста, будет наверняка и несомненно убит.
Когда Вендэль остановился со смехом, чтобы заглянуть погребщику в глаза, которые тот устремил на свою свечу, медленно произнося эти слова, то внезапно он почувствовал удар, нанесенный ему в грудь сильной рукой. Мгновенно проследив глазами движение, нанесшей ему удар, руки - руки его спутника - он увидел, что она сбила с его груди обрывок или комок гриба, еще летевший на землю.
На мгновение он повернулся к погребщику почти с таким же испуганным взглядом, с каким тот обернулся к нему. Но в следующую минуту они увидели дневной свет у подножия лестницы, ведущей из погреба, и прежде, чем весело взбежать вверх по ступеням, Вендэль задул свою свечу и вместе с нею свое суеверие.
Уайльдинг уходит
На следующий день утром Уайльдинг вышел из дому один, оставив поручение своему клерку: "Если м-р Вендэль спросит обо мне, - сказал он, - или если зайдет м-р Бинтрей, то скажите им, что я пошел в Воспитательный Дом". Все, что говорил ему его компаньон, все, в чем старался убедить его поверенный, высказывавший то же самое мнение, не могло поколебать его, и он продолжал настаивать на свой собственной точке зрения. Найти потерянного человека, местом которого он незаконно завладел, - вот в чем заключался сейчас высший интерес его жизни, и справка в Воспитательном Доме была, очевидно, первым шагом в этом направлении. Вот почему виноторговец и шел теперь туда.
Когда-то знакомый вид здания не представлялся ему теперь таким, как и не представлялся ему теперь прежним портрет над камином. Прервалась самая дорогая и единственная связь с тем местом, в котором прошло его детство, прервалась навсегда. Какое-то странное отвращение овладело им, когда он сообщил привратнику, что пришел по делу. Сердце его ныло, когда он сидел в одиночестве в приемной, ожидая, пока не придет казначей заведения, за которым послали и с которым ему нужно было повидаться. Когда начался разговор, то он мог только болезненным усилием воли заставить себя успокоиться настолько, чтобы объяснить причину своего посещения.
Казначей слушал его с лицом, на котором выражалось все необходимое внимание и ничего больше.
- Мы обязаны быть осмотрительными, - сказал он, когда настала его очередь говорить, - относительно всех вопросов, с которыми обращаются к нам посторонние лица.
- Вы едва ли станете считать меня посторонним лицом, - ответил просто Уайльдинг. - Когда-то и я был здесь одним из ваших бедных покинутых детей.
Казначей вежливо заметил, что это обстоятельство внушает ему чрезвычайный интерес к особе посетителя. Но тем не менее он настаивал на том, чтобы посетитель изложил те мотивы, которые заставляют его наводить справки. Без всяких предисловий Уайльдинг изложил ему свои мотивы, не умолчав ни о чем. Казначей встал и указал ему дорогу в комнату, где хранились все журналы заведения.
- Все сведения, которые вы можете почерпнуть из наших книг, вполне к вашим услугам, - сказал он. - Я только боюсь, что после такого большого промежутка времени это - единственное указание, которое мы можем предложить вам.
Справились по книгам и нашли запись, составленную в таких выражениях:
"3-го марта 1836 г. Усыновлен и взят из Воспитательного Дома младенец мужеского пола, по имени Вальтер Уайльдинг. Имя и состояние лица, усыновившего ребенка: миссис Джэн Анна Миллер, вдова. Адрес - Домик под Липами, Грумбриджские Колодцы. Поручители: Преподобный Джон Харкер, Грумбриджские Колодцы, и г-да Джайлс, Джерем и Джайльс, банкиры, Ломбардстрит".
- Это все? - спросил виноторговец. - Больше вы ничего не слышали о миссис Миллер?
- Ничего - в противном случае в этой книге должна была бы быть сделана какая-нибудь ссылка на это.
- Могу ли я снять копию с этой записки?
- Конечно! Вы немного взволнованы. Позвольте мне снять для вас копию.
- Я думаю, мне остается только попытать счастья, - сказал Уайльдинг, смотря печально на копию, - наведя справки в местопребывании миссис Миллер, и попробовать, не смогут ли они помочь чем-нибудь.
- Я думаю, что это вам только и остается сделать, так по крайней мере мне сейчас кажется, - ответил казначей. - От души желаю, чтобы мне в будущем представилась возможность помочь вам чем-нибудь.
Утешенный на прощанье такими словами, Уайльдинг отправился на поиски, которые начинались от дверей Воспитательного Дома. Первым шагом в этом направлении был, очевидно, банкирский дом на Ломбардстрите. Двое компаньонов фирмы, о которых он спросил, были недоступны для случайных посетителей. Третий сначала указал на ряд некоторых неизбежных затруднений, но затем согласился разрешить клерку просмотреть счетную книгу, помеченную заглавной буквой "M". Счет миссис Миллер, вдовы, из Грумбриджских Колодцев, был найден. Он был перекрещен двумя длинными линиями, сделанными выцветшими чернилами, а внизу страницы была сделана такая отметка: "Счет закрыт, 30-го сентября 1837 г.".
Итак, первый путь, избранный им, закончился и закончился тупиком: прохода не было! Отправив записку в Угол Увечных, чтобы уведомить своего компаньона о том, что его отсутствие может продлиться еще несколько часов, Уайльдинг занял место в поезде и направился по второму пути - в местопребывание миссис Миллер в Грумбриджских Колодцах.
Вместе с ним ехали матери и дети; матери и дети встречали друг друга на станциях; матери и дети были в лавках, куда он заходил расспросить о Домике под Липами. Повсюду проявлялось в счастливом свете дня самое близкое, самое дорогое и счастливое из всех человеческих отношений. Повсюду ему припоминалось то драгоценное заблуждение, из которого он был так жестоко выведен, то утраченное воспоминание, которое скользнуло по нему, как отражение от зеркала.
Расспрашивая то здесь, то там, он не мог ничего услышать о таком месте, как Домик под Липами. Проходя мимо конторы агента по приисканию квартир, он устало зашел в нее и в последний раз обратился со своим вопросом. Квартирный агент указал ему на мрачный многооконный дом, стоявший на другой стороне улицы, который мог быть фабрикой, но оказался гостиницей.
- Вот то место, - сэр, - сказал он, - где стоял Домик под Липами десять лет тому назад.
Второй путь окончился, и снова нет прохода!
Но оставалась еще одна надежда. Ведь можно было еще найти поручителя-священника, м-ра Харкера. Так как в это время вошли обычные посетители и овладели вниманием квартирного агента, то Уайльдинг вышел на улицу и, войдя в книжную лавку, спросил, не могут ли ему сообщить теперешний адрес преподобного Джона Харкера.
Книгопродавец был, казалось, совершенно поражен и удивлен и ничего не ответил.
Уайльдинг повторил свой вопрос.
Книгопродавец взял с прилавка изящный маленький томик в скромном сером переплете. Он открыл книжку на заглавной странице и подал ее посетителю. Уайльдинг прочел: "Мученическая смерть преподобного Джона Харкера в Новой Зеландии. Рассказано бывшим членом его паствы".
Уайльдинг положил книгу обратно на прилавок.
- Извините, пожалуйста, - сказал он, отчасти думая, вероятно, при этих словах о своем собственном мученичестве.
Молчаливый книгопродавец принял с поклоном его извинение.
Уайльдинг вышел.
Третий и последний путь - и снова нет прохода в третий и последний раз.
Больше ничего не оставалось делать; не оставалось совершенно никакого выбора, как только вернуться в Лондон, потерпев поражение на голову. На обратном пути виноторговец посматривал время от времени на копию, снятую с записи в журнале Воспитательного Дома. Среди многих видов отчаяния есть один, быть может, самый болезненный - это тот, где отчаяние скрывается за надеждой. Уайльдинг едва удержался, чтобы не выбросить из окна вагона бесполезный клочок бумаги. "Быть может он приведет еще к чему-нибудь, - подумал он. - Пока я жив, я не расстанусь с ним. Когда я умру, мои душеприказчики найдут его запечатанным вместе с моей последней волей".